Колыма
Шрифт:
Она выдержала точно рассчитанную паузу.
— Раиса, он — твой сын.
Тот же день
Лев ждал, что Раиса попросту рассмеется Фраерше в лицо. Во время Великой Отечественной войны она родила сына, но тот умер. Когда же Раиса все-таки заговорила, голос ее прозвучал едва слышным шепотом:
— Мой сын мертв.
Фраерша повернулась ко Льву, самодовольная обладательница чужих тайн, и заговорила, размахивая в такт ножом:
— Раиса родила мальчика. Он был зачат во время войны, когда солдат
Раиса ответила невыразительным и едва слышным голосом, но он не дрогнул и не сорвался:
— Мне все равно, кто оказался его отцом. Ребенок был моим. Клянусь, я любила бы его всем сердцем, несмотря на то что он был зачат самым чудовищным образом.
— Если не считать того, что ты оставила своего ребенка в детском доме.
— Я была больна и не имела крыши над головой. Не имела вообще ничего. Я была не в состоянии прокормить даже себя.
Раиса избегала смотреть Малышу в глаза. Фраерша же с отвращением покачала головой.
— Я никогда бы не отдала своего ребенка, в каких бы отчаянных жизненных обстоятельствах ни оказалась. Им пришлось отнять у меня сына, пока я спала.
Казалось, силы оставили Раису, и у нее не было желания оправдываться.
— Я дала себе клятву вернуться. Как только я окрепну, как только закончится война и как только у меня появится свой дом.
— Когда ты вернулась в приют, тебе сообщили, что твой сын умер. И ты, как дурочка, поверила. Тиф, сказали тебе?
— Да.
— Поскольку у меня есть некоторый опыт в обращении с детскими домами, я знала, что тамошнее руководство никогда не говорит правду, и потому решила перепроверить их историю. Эпидемия тифа действительно погубила очень многих детей. Однако многие и спаслись, сбежав оттуда. Этих беглецов сочли мертвыми и записали соответственно. Дети, сбежавшие из детских домов, часто становятся карманниками на вокзалах.
Слушая, как его прошлое рушится на глазах, Малыш впервые открыл рот.
— Значит, когда я украл у тебя деньги, тогда, на вокзале…
Фраерша кивнула.
— Я искала тебя. Я хотела, чтобы ты поверил, будто мы встретились случайно. Я планировала использовать тебя, чтобы отомстить женщине, полюбившей мужчину, которого я ненавидела. Однако со временем я привязалась к тебе и стала относиться как к сыну. Мне пришлось изменить свои планы. Я решила оставить тебя при себе. Точно так же я привязалась и к Зое, тоже решив, что она станет моей. Но вы оба сегодня наплевали на мою любовь. При первой же провокации ты бросился на меня с ножом. А правда состоит в том, что, откажись ты поднять на меня руку, я отпустила бы вас обоих на все четыре стороны.
Фраерша направилась к выходу, но в дверях остановилась и обратилась ко Льву:
— Ты всегда хотел иметь семью, Лев. Что ж, теперь она у тебя есть. Радуйся, если сможешь. Жизнь отомстила тебе куда более жестоко, чем смогла бы я.
Тот же день
Раиса
— Даже если он — твой сын, это не имеет никакого значения. Потому что на самом деле это не так, он больше не твой сын, потому что ты отказалась от него, а это значит, что ты перестала быть его матерью. И я не твоя дочь. Нам больше не о чем говорить. Мы — не одна семья и никогда не были ею.
Малыш коснулся ее руки. Зоя истолковала его жест как упрек.
— Но она — не твоя мать. — Девочка готова была расплакаться. — Мы все еще можем убежать отсюда.
Малыш кивнул.
— Ничего не изменилось.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Малыш шагнул к Раисе, упрямо глядя себе под ноги.
— Мне все равно. Но я хочу знать правду.
Он вел себя совершенно по-детски, старательно делая вид, будто ее ответ не имеет для него никакого значения. Не дожидаясь, пока Раиса заговорит, он добавил:
— В детском доме меня сначала называли Феликсом. Но потом мне придумали эту кличку. Они давали новые имена всем, чтобы легче было их запоминать. Так что своего настоящего имени я не знаю. — Малыш принялся загибать пальцы. — Мне четырнадцать лет. Или тринадцать. Я не знаю, когда родился. Ладно, так я ваш сын или нет?
Раиса спросила:
— Что ты помнишь о своем детском доме?
— Там во дворе росло дерево. Мы играли под ним. Детский дом находился неподалеку от Ленинграда, но не в городе, а в деревне. Это — то самое место, с деревом во дворе? Это туда вы отдали своего сына?
Раиса ответила:
— Да. — Она подошла к Малышу. — Что тебе рассказывали в детском доме о твоих родителях?
— Что они умерли. Вы всегда были для меня мертвой.
Зоя решительно заключила:
— Здесь не о чем больше говорить.
Она взяла Малыша за руку, отвела его в угол и усадила. Раиса со Львом остались стоять у окна. Лев не спешил задавать вопросы. Он ждал, чтобы Раиса обдумала все и заговорила первой. Наконец она прошептала, отвернувшись так, чтобы Малыш не видел ее лица:
— Лев, я отдала своего ребенка. Это самый большой грех из всех, какие я совершила в своей жизни. Я никогда не рассказывала об этом тебе. И никому другому не рассказывала. Мне не хотелось говорить об этом, хотя я вспоминаю о том, что случилось, почти каждый день.
Лев помолчал, затем спросил:
— А Малыш?..
Раиса заговорила еле слышным шепотом.
— Фраерша сказала правду. Там действительно случилась эпидемия тифа. Многие дети умерли. Но, когда я вернулась в детский дом, мой сын был еще жив. Однако он умирал и уже не узнавал меня. Он не знал, кто я такая, но я все равно оставалась рядом с ним до тех пор, пока он не умер. Я говорила тебе правду. Я своими руками похоронила его, Лев. Малыш — не мой сын.
Раиса обхватила себя руками, словно ей стало зябко, и погрузилась в воспоминания. Перебирая череду минувших событий, она принялась рассуждать вслух: