Кома

Анисимов Сергей

– С точки зрения страховой медицины, больные должны умирать именно от того, от чего их лечат.

Доцент Свердлова изрекла эту фразу с таким видом, будто все слушающие должны были содрогнуться. Ничего нового в ней не было, но курируемые ей интерны и молодые ординаторы значительно переглянулись – им нетрудно, а человеку будет приятно. Стоя в коридоре, молодежь ожидала распределения поступивших больных и, возможно, некоторых деталей не озвученных на конференции.

– По-вашему это не так?

Доцент разглядывала интерна Ольгу – высокую темноволосую девушку, которую только несомненно наличествующий

ум заставлял изредка снимать с лица при общении с кем-либо выражение презрительной брезгливости. Юного доктора, непоколебимо уверенного в своём превосходстве над окружающими терпели с трудом, но вступать в прямую конфронтацию с взошедшей звездой отечественной терапии имея ранг ниже доцента никто не рисковал. Причины к этому у некоторых уже имелись, а остальным хватало интупции. Несколькими точно выверенными спокойными словами Ольга могла унизить любого ровесника так, что у человека просто темнело в глазах. Как это бывает, Николай не раз видел, но так и не сумел понять.

– Происходящее зашкалило за все нормы, – помолчав, продолжила доктор. – Эти жуткие, неуправляемые перепады давления, мышечные боли эти странные у каждого пятого. Доктора, у кого-нибудь есть какие-то новые идеи?

Про себя Николай уже почти профессионально отметил, что фраза вообще-то построена неверно, он бы просто закончил её на «зашкалило», но в целом доцент была совершенно права. На отделении происходили странные вещи. Смерти больных не просто не укладывались в нормальную статистику, они были разными. Началось это весьма постепенно, и участившиеся смертельные исходы обычных, в общем-то, заболеваний -тяжёлых и, в принципе, действительно смертельных, сначала расценивались достаточно спокойно. Но за почти два месяца вспышка всеобщего внимания к происходящему, к неостановимой цепочке смертей постепенно переродилось во что-то сложное, иснускающее волны тихой паники и растерянности. Теперь не хватало только гепатита.

– Теперь не хватало только гепатита, – сказал Игнат, – суровый молодой ординатор, который всегда выделялся на общем фоне не столько нехарактерным для мужчины сияюще-русым цветом волос, сколько постоянным спокойствием, весьма удачно сочетающемся у него с клокочущим где-то внутри юмором. Способностям Игната ставить практически безошибочные диагнозы на одних мануальных навыках и опросе Николай поражался и в глубине души завидовал. Надежда у него была только на лежащий впереди опыт – если повезёт, то через год он сможет стать настолько же уверен в себе хотя бы внешне. Тому, что Игнат озвучил его собственные мысли слово в слово, Николай не удивился. Мысли витали в воздухе.

– Может, не вирусный? – почти нежно предположила одна из девушек.
– Скажем, механическая желтуха?

– Всем сразу станет от этого легче?

– Больному не станет. Если механическая, то лучше уж вирусный…

– Доктора, мне нравится ход ваших мыслей, но я спрашивала не об этом. Свердлову никогда не сочли бы унёртой, врачом она была выдающимся,

но некоторая вязкость ей была присуща, и уходить с однажды заданной темы она не позволяла ни студентам, ни уже выпустившимся. С точки зрения педагогики – черта замечательная, но нередко раздражающая.

– А что мы?.. Сколько профессоров сегодня на кафедре?

– Сколько профессоров – это не интересно. Интересно – это

что вы об этом думаете. Про мышечные боли, и всё остальное.

Николай вздохнул. Предполагать, что полдюжины молодых врачей могут что-то подсказать десятки лет практикующим терапевтам, фильтрующих сквозь себя чужие симптомы с профессиональностью синего кита, заглатывающего планктон, было не очень честно. Всякое, конечно, бывает.

На кафедре уже начали слушать любителей лечить пиявками и ставить диагнозы заглядыванием в глаза, так что получившая классическое образование молодёжь всяко не помешает. Но… Больно уж ненормально сложным было всё происходящее. Не их уровень.

– Миозитов, в конце концов, было не так много. У погибших – три или четыре, плюс несколько сами по себе, то в одной палате, то в другой.

– Да, верно.

Доцент кивнула, затем склонила голову набок. Кудрявые белокурые волосы колыхнулись. Такие причёски были модны в семидесятых, но ей шло.

– Понятно, что это тоже много, тем более такие сильные, до крика. Не гриппозный уровень: малыми анальгетиками не снимается, а ведь этого… больного Шварцмана, – его так просто кричать мало что заставило бы, а пришлось до морфина дойти.

Шварцман был одним из умерших около трёх недель назад больных, которого запомнил почти каждый. Он не первый раз лежал на отделении, чередуя госпитализации в их клинику с визитами в городской ревматологический центр. Проведя за последние два года на отделении в общей сложности не меньше трёх месяцев, колоритный больной с фигурой толкателя ядра и мрачным испытующим взглядом таможенника или налогового инспектора неожиданно для всех сгорел за неделю, расцарапывая себе кожу и заливаясь слюной. Что это было, так и осталось непонятным. А высказанное на секции вторым профессором задумчивое замечание о том, что он такое видел в Узбекистане в шестидесятых, когда ему привезли укушенного змеёй солдата, напугало несколько человек до синюшной бледности. Хуже всего была именно иррациональность произошедшего -тяжелые, плохо снимаемые приступы таких болей повторились потом ещё несколько раз, но остальные симптомы, сопровождавшие последние дни умершего сестрорецкого бизнесмена так и не были отмечены пока ни у кого другого.

– В час дня очередной клинический разбор. Будет главный эндокринолог Петербурга и кто-то ещё. Не знаю, все ли поместятся, но лучше придите, конечно.

Свердлова опять покачала причёской и негромко мыкнула себе под нос, перелистывая тощую «историю» одного из вновь поступивших.

– Так… Ульяна, возьмёшь очередной диабет. И второй тоже. Знаю, что устала с дежурства, но ничего. Игнат – сорокалетний мужчина, диагноз неясен. Ночью поставили обострение хронического панкреатита под вопросом, но анализы ещё не назначили. Делай.

Игнат кивнул, принимая желтоватую бумажную склейку, и Николай мысленно пожелал ему удачи.

– Ольга, щитовидка. Саша, ничего сегодня. Твой Толбухин тяжелеет, посмотрим вместе часов в одиннадцать, – доцент посмотрела на часы, – И не затягивай с рентгеном, тормоши их. Коля, – она повернулась к самому Николаю, – Тебе сегодня вообще повезло. Больная по фамилии Январь, 71 года, лихорадка неясной этиологии^. Отягощена и по сердцу, и по неврологии. И ещё одна женщина, 54, диагноз тоже неясен. Работай.