Командировочка
Шрифт:
– Стой! – рявкнул один из них.
Смелость тут ни при чем, наоборот, именно от страха у меня полностью атрофировался инстинкт самосохранения. Я бросился в дверь, прямо на автомат.
Но в меня не стреляли. Зато я получил оглушительный удар прикладом в висок и моментально провалился в темноту.
… Наверное, только после того, как тебя побьют, по-настоящему осознаешь, что ты – в тюрьме. Не в общежитии, не в казарме, а именно в тюрьме. Кажется, я понял это первым.
Шел второй день объявленной мной голодовки.
Вчера, когда я перед
Давным-давно в какой-то книжке я вычитал, что голодая, нужно лежать, меньше двигаться – сохранять энергию. Я же, наоборот, без нужды суетился, слонялся по спальне, слушал анекдоты, пил чай (почти каждый взял в командировку пачку чая и кипятильник), курил, ругался, ложился и снова вставал. Не то что истощенным, просто голодным я себя почувствовать еще не успел. Только башка трещала, но это, наверное, от удара.
В нашем углу Жора со смаком описывал сцену раздевания поварих. Рассказ этот «по просьбам трудящихся» он повторял уже в четвертый или в пятый раз, но вновь и вновь успех имел место значительный. И с каждым разом повествование его обрастало все более интимными подробностями, а убогие прелести несчастных женщин расцветали все пышнее и пышнее.
Вообще, женщины стали главной и едва ли не единственной темой наших разговоров. Но сейчас ее на время потеснило обсуждение нашей попытки бегства, благо, нашлись и точки соприкосновения этих двух тем. Большинство относилось к нам сочувственно. Майор Юра пожурил нас «за недисциплинированность», но не очень строго: посчитал, что мы свое уже получили. Но один человек был настроен крайне агрессивно. Сан-Саныч. Мол, из-за вас теперь наши тюремщики усилят бдительность, пискляво митинговал он, «закрутят гайки», и достанется всем. Нечего было лезть в бутылку, нужно было обсудить план побега коллективно. Возможно, он и прав, только все равно обидно.
– Если еще кто дернется без спроса, темную устроим, – закончил он угрозой очередную тираду. – А этих пидеров (это нас с Жорой) простим на первый раз.
Вся моя нервозность вылилась во вспышку лютой ненависти к этому мозгляку.
– Слушай ты, умный, – взял я его за грудки, – пойдем-ка выйдем, поговорим.
– Пойдем, пойдем, – пискнул он воинственно.
– Бросьте, – попытался урезонить нас Юра, – не хватало нам еще промеж себя собачиться.
Но неожиданно бесстрашный Сан-Саныч сам поволок меня за рукав к дверному проему, бросив мужикам:
– С нами не ходите, сами разберемся.
В коридоре он вдруг тихо спросил:
– Ручка есть?
Я опешил и ручку ему дал. Он вынул блокнот и стал писать:
«Уверен, среди нас есть осведомитель. После ужина зайди в лабораторию №1, есть дело. Если хочешь бежать, нечего переть напролом».
Он передал ручку мне.
«Что
Сан-Саныч вырвал из блокнота исписанный листок и сжег его, чиркнув зажигалкой.
– Пока вы с Жорой дурью маялись, – ехидно ответил он вслух на мой письменный вопрос, – мы подали Зонову заявки, и он их все выполнил. Лично я работаю уже третий день. Под лаборатории нам отдали пустые кладовки, вон, – он указал пальцем на три двери в конце коридора, в стороне противоположной столовой. – Ключ от первой – у меня. Все понял?
– Хорошо, – кивнул я.
Мы вернулись в спальню, демонстративно не глядя друг на друга, создавая видимость, что хоть до драки дело так и не дошло, но отныне мы – лютые враги.
На ужин я, естественно, не пошел. Уже начало сосать под ложечкой, и предательница-фантазия принялась подсказывать способы утолить голод так, чтобы никто об этом не узнал. Говорят, это особенность совести современного человека: она чиста, пока о твоем преступлении не узнают окружающие. Стоит преступлению открыться, как совесть начинает мучать тебя, не дает тебе спать… Вплоть до самоубийства. Но только если кто-то узнал.
Когда народ вернулся с ужина, я поднялся и на всякий случай подошел к койке Сан-Саныча. Пусто.
… Он открыл сразу, только я постучал.
– Заходи быстрее, – он запер за мной дверь. – Я тут один, и никто нас точно не подслушивает, я каждый миллиметр облазил.
Я огляделся. Небольшая комната была доверху забита колбами, ретортами и иными алхимическими принадлежностями. На верстаке в углу стоял компьютер и угнетающего вида приспособление в полуразобранном состоянии с несколькими, торчащими в разные стороны, металлическими прутьями впереди и змеевиком (пружиной? скрученным кабелем?) позади.
– Сколько вас тут занимается? – поинтересовался я.
– Пятеро. Но что другие делают, я не знаю, я и сам им не объясняю ничего. А тебе можно верить.
– Почему?
– Стукач бы первым в бега не подался. Да и разукрасили тебя больно хорошо. Своего бы так не стали.
Он подошел к столу и, внезапно смутившись, сказал:
– Вот, посмотри чего я здесь нахимичил… У меня давно уже эта мысль вертелась, но то времени не было, то препаратов нужных, то не везло просто, да и всегда что-нибудь поважнее находилось… – говоря это, он достал из-под стола кирпич и поставил на него две склянки – с прозрачной и мутно-зеленоватой жидкостями.
– Не самогон?
– Между прочим, я и сам удивляюсь, как Зонов такую возможность не учел: мы тут вполне можем наладить производство первача на широкую ногу, и хана бы всему ихнему эксперименту.
– А может, наоборот, это и был бы успех? Может, это как раз, и подтвердило бы какие-то его теоретические выкладки? Например, что в неволе интеллигенция спивается.
– Это-то мы и без него знаем. Вот, – Сан-Саныч открыл пробирку с прозрачной жидкостью и плеснул ее содержимым на кирпич. – Сейчас минутку подождем, и готово будет. Если хорошенько подумать, то куча перспектив. – Он разволновался. – Так, теперь дальше, – он открыл вторую пробирку и чуть-чуть капнул из нее. – Всё пока. Покурим.