Комбриг
Шрифт:
Добравшись до нашего бывшего узла обороны, я выбрался из бронеавтомобиля и начал обходить окопы. Как обычно меня сопровождал Шерхан, настороженно осматривающий все подозрительные места. Вскоре к нам присоединились Якут, ехавший в кабине одной из полуторок и начальник тыла мехгруппы интендант 2-го ранга Зыкин. Так, одной группой мы медленно обходили все укрепления этого узла обороны, с болью вглядываясь в лица погибших ребят. Они так и остались лежать в этих полузасыпанных окопах. Немцы, собрав своих убитых, наших оставили там, где есть.
Горечь окутала моё сердце. До боли было жалко этих молодых парней. Ведь именно я виноват в том, что недостаточно хорошо обучил этих ребят всем воинским премудростям. Но потом эти чувства сменила гордость за таких сынов России. Ни один из этих, недостаточно обученных бойцов, не покинул своего боевого
И ещё около одного тела я остановился и, оглядевшись, попытался представить последние секунды жизни этого героя. Лицо этого павшего красноармейца я хорошо запомнил. Это был Василий Рюмин, в начале июня, можно сказать, спасший меня от оргвыводов Наркомовской комиссии. Тогда он обучался в нашей "отстойной" роте и во время посещения их занятий этой комиссией, потеряв ориентацию, запулил учебной гранатой в сторону группы собравшихся командиров. Помню, как потом я ему вправлял мозги, и он ещё неделю после занятий чистил ротные нужники. Потом его определили всё-таки в ездовые, как боец он так и не достиг нужного уровня. В этот заслон он, скорее всего, попал как конюх артиллерийского взвода сорокапяток. Каждое такое орудие передвигалось посредством пароконной упряжки. Но дело, конечно, не в этом, самое главное заключалось в том, что этот, далеко не лучший наш боец в свою последнюю минуту жизни собрался и всё-таки смог точно бросить противотанковую гранату. Для этого он зачем-то вылез из окопа, прополз метров пятнадцать под огнём, потом встал и метров с десяти поразил танк T-III. После этого его тело буквально напичкали свинцом. Когда Шерхан его перевернул, мы увидели, что грудь героя вся была страшно порвана десятками автоматных пуль. Зачем он покинул окоп и встал вблизи танка, теперь знает только один Бог, но свой долг, пусть и таким нелепым способом, Рюмин выполнил сполна.
Закончив этот печальный обход, я приказал захоронить героев. Хорошим местом для этого был бывший капонир сорокапятки на вершине высотки. Прямо в него попала немецкая авиабомба, углубив и расширив это орудийное укрытие, так что туда могли поместиться тела всех сорока восьми героев. Я подумал, что это место идеально для установки большого памятника погибшим ребятам. Он будет хорошо просматриваться с шоссе. И после войны все проезжающие по этой дороге смогут увидеть памятник тем, кому они обязаны своей жизнью. Себе я дал зарок, что приложу все силы, чтобы такой памятник соорудили на этом месте. Посмертные медальоны я дал команду не собирать, все документы погибших и так находились в штабе 681-го артполка. Их собрали ещё перед тем, как бойцы заняли этот опорный пункт. В принципе, каждый из погибших знал, что предстоящий бой, скорее всего, будет последний и приказа отступать не будет. И всё-таки они безо всяких пререканий и уловок, которые могли бы спасти жизнь, заняли эти укрепления и сделали всё что могли, чтобы остановить фашистов. Вечная память героям!
Когда мы попрощались с павшими, примолкшие бойцы начали занимать позиции в чуть подправленных окопах. Я, перекурив, направился к уже стоявшему в укрытии бронеавтомобилю. Боевая обстановка не располагала к душевным терзаниям и поминкам по погибшим товарищам. Моя тяжкая командирская ноша заставляла меня безостановочно действовать, нужно было заниматься делами живых. В своём передвижном штабе я опять заставил радиста попытаться связаться с Осиповым, а затем и с Пителиным. Может быть, из-за установленной дополнительной антенны, а может, из-за благоприятных атмосферных условий связаться удалось практически сразу и с тем и другим.
Осипов, этот серьёзный по всему мужик, как восторженный мальчишка оглушительно орал в микрофон, что наша засада полностью удалась. Что потери немцев колоссальны! И всюду, куда только доходит взгляд через стереотрубу, он видит только разбитую немецкую технику и трупы в форме мышиного цвета. Клочка свободной земли
Десятиминутное общение с Осиповым весьма благотворно воздействовало на моё настроение. Тяжёлое чувство, которое я испытывал после похорон погибших ребят, сменилось эйфорией победы и уверенностью, что рейд по тылам противника тоже закончится успехом. Наконец-то я сам приму участие в непосредственной схватке с немчурой, а не буду протирать штаны у рации в ожидании хоть каких-нибудь сведений от подчинённых.
Но вся моя надежда самому принять участие в предстоящем рейде испарилась, после того, как удалось установить связь со штабом бригады. Пителин сообщил, что мне обязательно нужно сегодня в 23:30 присутствовать на совещании в Волковыске. Туда прибыл заместитель командующего округа генерал-лейтенант Болдин, он и отдал этот приказ. К тому же на этом совещании мог присутствовать маршал Кулик, который сегодня прилетел в Белосток. По словам моего начальника штаба, на этом совещании командование собиралось принять какие-то радикальные меры против немецкого вторжения. А обойтись без одного из немногих, реально боеспособных соединений там не могли. Ведь это части именно моей бригады остановили немцев на южном фланге 10-й армии. В тяжелейших боях мехгруппе Сомова удалось остановить немцев под Суражем и вдоль берега реки Нарев. И даже сегодня части бригады удерживали свои позиции, давая возможность отступающим от границы войскам перегруппироваться. А шестой мехкорпус, прикрытый с фланга нашими опорными пунктами, начал стягивать свои дивизии к Волковыску.
Я несколько сбил большую тревогу Пителина, вызванную обстановкой, сложившейся на фронте. Снял самую большую тяжесть с его души, заявив:
— Михалыч, можешь, не беспокоится за судьбу Слонима. Мы крепко надавали по башке немецким силам, рвущимся туда. Думаю, на несколько суток угроза окружения 10-армии ликвидирована. А может быть, вообще навсегда! Мы даже пока не можем подсчитать урон, который нанесли фашистам. Одних подбитых танков несколько сотен. Не зря мы с тобой, всё-таки, рискнули выполнять непроверенный приказ Жукова!
Я хохотнул, потом добавил:
— Со шитом мы, Михалыч, со щитом!
На этом связь со штабом бригады прервалась. Но зато радистом, наконец, была установлена связь со штабом 724 артполка. Сегодня это удалось в первый раз.
Говорил я с комиссаром бригады Фроловым. Он осуществлял под Ивацевичами общее руководство нашей операцией на дороге Берёза — Барановичи. Идея той засады была очень похожа на проведённую нами. И на том шоссе нам способствовала удача. Только, конечно, масштабы разгрома немцев там были гораздо скромнее, всё-таки у Ивацевичей по немцам работало всего два гаубичных артполка и три наших дивизиона. Но, всё равно, как доложил Фролов, — передовая 3-я танковая дивизия немцев из 24-го механизированного корпуса с сегодняшнего дня перестала существовать. В штабной колонне этой дивизии, в броневике найден труп командира этой дивизии генерал-лейтенанта Моделя. Нанесён урон и другим частям этого корпуса. Голос Фролова, так же как и у Осипова, был очень возбуждённый и радостный.
После моего разговора с комиссаром у броневика появился майор Ветров. Лицо у него сияло, движения были несколько суетливы и стремительны. Ещё издали он начал выкрикивать:
— Комбриг, ты не представляешь, что мы здесь сотворили! Учинили такой разгром немцам, что они запомнят это навеки! Вот бы трупами этих вояк набить несколько эшелонов и прямым рейсом отправить в Германию. А загрузить эти вагоны у нас теперь есть чем.
Подойдя поближе, он уже тише, но всё равно экспрессивно и частя, продолжил: