Комедиантка
Шрифт:
Горизонт становился все светлей, отчетливей вырисовывались дома. Газовые фонари, словно золотая нить с узелками бледного пламени, тянулись нескончаемой линией и сеяли золотистую пыль на покрытые росой тротуары, на серые стены каменных зданий. Свежесть июльского утра разливалась по улицам и наполняла их радостью и покоем. Кварталы стояли безмолвные, погруженные в сон; казалось, что где-то рядом трепещут своими крыльями сновидения и беспорядочно снуют в пепельных отблесках рассвета.
Янку проводили до гостиницы; никто не произнес ни слова, Недельская
VI
— Вам здесь нравится?
— Да, конечно. Светло и тихо, этого мне достаточно… Кто здесь до меня жил?
— Панна Николетта. Теперь она в Варшавском театре, это добрый знак.
— Но она еще не принята. Могут и не взять…
— Возьмут… Панна Сниловская ловкачка, она не оплошает. Если ее Майковская с Цабинской не слопали, провинция за шесть лет не съела, теперь ей все нипочем! — подтвердила мадам Анна — дочка Совинской и хозяйка квартиры, в которой теперь поселилась Янка.
Эта двадцатичетырехлетняя женщина, не уродливая, но и не красивая, с волосами и глазами неопределенного цвета отличалась непомерной худобой и крайней желчностью.
Она содержала мастерскую под вывеской «M-me Анна». Вывеска сверкала над витринами огромными буквами. Фамилия хозяйки была слишком проста — Стемпняк. Видно, это и вынудило ее подладиться под француженку. Одевались здесь в основном актрисы и дамы полусвета.
Был у нее муж, который, по слухам, служил в каком-то учреждении, но больше болтался по бильярдным и терся по кабакам; в мастерской работало около двадцати женщин. Детей в семье не было, чем супругов постоянно попрекала мать — Совинская, которой оба не на шутку боялись. Старуха крепко держала бразды правления в своих руках.
У мадам Анны была еще одна добродетель: хотя она и жила доходами с актрис и те часто предлагали контрамарки, она никогда не ходила в театр и терпеть не могла артистов. Муж совершенно искренне разделял ее взгляды, они оба были недовольны тем, что мать их — театральная портниха, но та и мысли не допускала, чтобы работать где-то в другом месте.
Старуха так сжилась с театром, что уже не могла оттуда вырваться, и мадам Анна сгорала от стыда за свою мать. Дочь была скупа до омерзения, глупа, жестока и завистлива.
Гардероб Янки она рассматривала, с трудом скрывая злорадство.
— Все это нужно переделать, изменить фасон; за километр чувствуется глухая провинция, — сказала она в заключение.
Янка стала было возражать, заметив, что те же самые моды можно встретить на улицах Варшавы.
— Да, но кто все это носит, обратите внимание: лавочницы или дочки сапожников, уважающая себя женщина не наденет такого тряпья!
— Тогда велите все переделать, хотя мне это совершенно безразлично. Могу сразу оплатить и переделку и квартиру за первый месяц.
— Успеется. Вам нужно купить себе несколько костюмов — это дело более срочное.
— Денег у меня пока хватит…
Янка внесла тридцать рублей
— Вот я и устроилась, — сказала Янка старухе, когда та заглянула к ней в комнату.
— Надолго ли! Через два месяца опять перебираться… Цыганская жизнь, с телеги на телегу, из города в город. Как бродячие собаки, тоже удовольствие…
— Может, где-нибудь задержимся…
Совинская хмуро улыбнулась и пробурчала:
— Так поначалу думается, а потом… потом все летит прахом и уж скитаешься до смерти. Человек поистреплется, как старая тряпка, и сдохнет где-нибудь на гостиничной койке.
— Не все так кончают! — со смехом ответила Янка. Она не придала значения словам собеседницы и принялась распаковывать вещи.
— Чему вы смеетесь? Смешного ничего нет! — возмутилась Совинская.
— Разве я смеюсь? Я говорю, не все так кончают…
— Все должны так кончить, все! — злобно прошипела Совинская и вышла.
Янка не могла понять ни ее внезапного гнева, ни смысла последних слов. Она продолжала свое дело, слыша, как в соседней комнате Совинская ходит, швыряет вещи и громко ругается.
Дни летели неудержимо, они, как волны вечного прилива, набегали на берега бесконечности, разбивались о них, тонули в глубинах времени безропотно и навечно, и только след их бытия оставался в людских сердцах.
Янка все больше проникалась жизнью театра.
Аккуратно ходила она на репетиции, после репетиций — к Цабинским на урок, потом обедала, готовила костюм к спектаклю и около восьми снова отправлялась в театр.
В те дни, когда опереток не играли и хористки были свободны, Янка ходила в Летний театр и там, забравшись на галерку, целые вечера проводила в мечтах. Она с жадностью воспринимала все, что видела на сцене: жесты актрис, костюмы, мимику, голос. Следила за действием спектакля так внимательно, что потом могла до мелочей воспроизвести его в памяти. Часто, вернувшись домой, она зажигала свечи, вставала перед большим зеркалом, которое ей поставила мадам Анна, подражала игре актеров, внимательно следя за движением лица, принимая самые различные позы, но редко оставалась довольна собой.
Спектакли, которые она видела, совершенно не волновали ее, оставляя равнодушной, вызывали скуку. Ее не трогали бытовые драмы, извечные любовные конфликты, флирт — все то, чем увлекались драматурги. Она повторяла отрывки, но не испытывала при этом никакого волнения, на полуслове останавливалась и шла спать. Все пьесы современного репертуара казались ей пустыми.
Об этих ее причудах никто не знал, Янка не любила откровенничать, на хористок она смотрела с чувством превосходства и ни с одной из них не сблизилась. Янка писала за них письма, терпеливо выслушивала их излияния, но души своей не открывала. Среди них девушка чувствовала себя так же одиноко, как в Буковце. Тамошние буки и сосны были родней и ближе, чем люди, которые теперь ее окружали.