Комиссар
Шрифт:
— Я клянусь, что если замечу хоть одну вошь, немедленно срежу все под корень.
— Зачем это тебе вообще? Это так…отстало.
Саша не планировала навсегда оставаться солдатом. Когда закончится война, она надеялась вернуться к учебе, чтоб со временем перейти на преподавательскую работу. Жить подолгу в одной квартире, обзавестись обстановкой. Собрать уже наконец библиотеку. Завести если не семью, то хотя бы постоянного мужчину. Носить платья и прическу. Но война только набирала обороты, надежды становились все более призрачными. И все же длинные волосы, такие непрактичные в условиях войны, оставались для Саши последним мостом, связывающим
А вот Аглая любила жечь мосты.
— Коммунизм, — принялась поучать Аглая, раздеваясь на ночь, — это не только новые производственные отношения. Это революция во всех сферах жизни, общественной и частной. Новое искусство. Новый быт. Новая мораль. Новые представления о красоте, основанные на целесообразности. Разве не этому ты должна учить, комиссар?
— Ты так и станешь меня учить, кого я чему должна учить?
На Аглаю было приятно смотреть. Античный скульптор, подумала Саша, ваял бы с нее Артемиду. Тела атлетов похожи, должно быть, на удивительные механизмы будущего. Или на диких животных. Красота, основанная на целесообразности. Но длинная изящная шея, высокие скулы, тонкие ноздри — все это выдавало породу. Одно только портило Аглаю: неровная, шелушащаяся — рябая, как говорят в народе — кожа лица. В жизни другой женщины такой изъян мог обернуться катастрофой. Но не этой.
Аглаю с разрешения ЧК зачислили в полк под фамилией Кузнецова, но по рождению она была Вайс-Виклунд. Ее отец был генералом, теперь служил в Добровольческой армии.
— Родионов, что он был за человек? — спросила Саша.
— Человек хороший. Даже слишком. И потому плохой комиссар.
— Как он погиб?
— Я не знаю, — ответила Аглая чуть поспешнее, чем это было бы естественно. — Да, может, и не погиб, ушел просто. Разочаровался в пятьдесят первом. Не соответствуем мы его высоким моральным стандартам. Как бы то ни было, это в прошлом, потому не имеет теперь значения. Поговорим лучше о том, что значение имеет. Какие твои воззрения на отношения полов, комиссар?
Саша подумала немного. От Аглаи слабо пахло срезанной травой и мокрой землей.
— Да никаких особо. Когда тебе семнадцать лет, ты постоянно размышляешь об этих отношениях. Веришь, что сейчас ты откроешь какой-то универсальный закон и станешь счастлив, и все люди тоже станут счастливы. А когда взрослеешь, не думаешь уже ни о чем таком. Ты время от времени с кем-то спишь, когда можешь себе позволить. Иногда — когда не можешь себе позволить. Потом жалеешь об этом. Вот и все. А я же еще какой-никакой сотрудник особой службы. Доводилось ложиться в чью-то койку в ходе агентурной работы. Я, конечно, не роковая красотка, но и у мужчин за годы войны запросы снизились.
— Не противно?
— Не противнее, чем убивать. Когда столько человеческих жизней могут зависеть от каждой твоей ошибки, переспать с кем-то для пользы дела — это, право же, такие мелочи. Но здесь, в действующей армии, нам лучше вовсе без этого обойтись. Не стакан воды же в самом деле, прожить можно.
— А я убеждена, что люди не должны друг другу принадлежать, — сказала Аглая. — Браки, семьи… все это задумано, чтоб люди были ближе друг к другу, так? А на деле только усиливает отчуждение. В коммуне каждый свободен быть с каждым, и никто ни к кому не привязан.
— А как же дети? — спросила Саша.
— Все мужчины, женщины и дети станут равны и не будут особенно отличаться друг от друга. Все станут жить в домах, совершенно одинаковых,
— Это, кажется, не Маркс. Это Платон.
— Платону, должно быть, тоже не повезло с родителями, как мне. Они никогда не видели своих детей теми, кем мы были на самом деле. Мои братья… Николай рассказы хорошие писал, журналы их печатали охотно. Павел интересовался синематографом, фильмы хотел снимать. Но пошли оба в военное училище. Отец не мыслил для них другого будущего, а спорить с ним они не умели. Оба были убиты уже в четырнадцатом. А ведь солдатом среди нас троих была я. Я настояла, чтоб отец выбил для меня место в школе прапорщиков. Сказала, что запишусь в Батальон смерти. Но вместо этого летом семнадцатого года ушла из дома и вступила в партию большевиков. Сдала кое-что из семейных драгоценностей в партийную кассу. Отказалась от родовой фамилии. И вот я здесь.
— Как ты стала командиром команды?
— В бою стала. Нашего начкоманды убило осколком, а заместителя его контузило. Я взяла командование на себя, и задание мы выполнили. Контуженного мы вытащили, но он уже в строй не смог вернуться. Ну, Князев меня и назначил. Не в рамках равноправия женщин, показухи этой. На фронте так дела не делаются. А ты, ты как стала полковым комиссаром? За настоящие заслуги перед революцией или тебя просто назначили, чтоб продемонстрировать успехи в решении женского вопроса в Советской России?
— Полагаю, скоро мы все узнаем это. А ты храбрая. И решительная. То, что ты говоришь, это, — не обижайся, пожалуйста, — несколько наивно. Но ты молода, и поэтому ты права. Молодость всегда права, потому что за ней будущее. А вот я бы никогда не отказалась от своей семьи. Даже если бы от этого одного зависела судьба Мировой революции — не отказалась бы. Но ее больше нет, моей семьи. Уже двенадцать лет их нет. Мама, отец, Юдифь… это моя сестра, Юдифь. Ей было пятнадцать. А я просто поздно вернулась домой в тот день. Я сильная, всегда была сильной, я могла бы ее защитить. Я ведь от всего ее защищала. А тут не успела. Бежала как могла, но не успела. Иногда мне кажется, я с тех пор так и бегу, не могу остановиться…
— Это правильно. Мы не должны останавливаться.
***
В последние полгода Саша часто видела этот сон. Должно быть, последствия неудачного месмерического опыта. Во сне она шла по раскатанной тележной колее через залитый солнцем цветущий луг. Щербатов шел по соседней колее — не больной, каким она видела его в Петрограде, а здоровый и оживленный. Его лысина забавно блестела на солнце. Он рассказывал ей что-то, и она смеялась. Потом говорила сама, что-то важное и ужасно интересное, взахлеб, помогая себе жестами. Щербатов смотрел на нее спокойно и внимательно, иногда чуть улыбался.