Комната
Шрифт:
Господин Дарбеда сел в кресло и сложил руки на коленях; мурашки бежали по спине госпожи Дарбеда: настало время сказать обо всем.
– Ты знаешь, – начала она, смущенно покашляв, – Ева была у меня во вторник.
– И что же?
– Мы болтали с ней о разных разностях, она была очень мила, давно я не видела ее такой откровенной. Тогда я и расспросила ее кой о чем, заставила рассказать о Пьере. В общем, я узнала, – добавила она, снова смутившись, – что она сильно к нему привязана.
– Я это прекрасно знаю, черт бы меня побрал! – воскликнул господин Дарбеда.
Он слегка раздражал
– Но я говорю, – продолжала она, – что Ева привязана к нему иначе, чем мы себе это представляли.
Господин Дарбеда вытаращил злобные и встревоженные глаза, как бывало всякий раз, когда он не вполне улавливал смысл какого-нибудь намека или новости:
– На что ты намекаешь?
– Шарль, не утомляй меня, – попросила госпожа Дарбеда. – Ты должен понимать, что матери бывает трудно говорить о некоторых вещах.
– Я не понимаю ни слова из того, что ты мне тут несешь, – с раздражением сказал господин Дарбеда. – Уж не хочешь ли ты сказать, что…
– Да, это так! – подтвердила она.
– Они еще… даже теперь?
– Да! Да! Да! – трижды зло повторила она.
Господин Дарбеда развел руками и, опустив голову, замолчал.
– Шарль, я не должна была говорить тебе этого, – с тревогой сказала его жена. – Но я не могла носить это в себе.
– Наше дитя! – с трудом выговорил он. – С этим сумасшедшим! Он даже не узнает ее, называет Агатой. Наверно, она с ума сошла, если совсем потеряла уважение к себе.
Он поднял голову и строго посмотрел на жену:
– Ты уверена, что правильно все поняла?
– Сомнений быть не может. Я, как и ты, – поспешно добавила она, – тоже не могу поверить в это и, кстати, не понимаю ее. При одной мысли, что этот жалкий больной может касаться ее, меня… В конце концов, – вздохнула она, – я предполагаю, что он удерживает ее благодаря этому.
– Увы! – проговорил господин Дарбеда. – Помнишь, что я тебе говорил, когда он пришел к нам просить ее руки? Я сказал: «По-моему, он Еве очень нравится». Ты не хотела мне верить.
Внезапно он стукнул ладонью по столу и сильно покраснел:
– Это извращение! Он обнимает ее, целует, называя при этом Агатой, и несет всякую околесицу о летающих статуях и еще черт знает о чем! А она не возражает! Но что может быть между ними? Если она жалеет его от всего сердца, пусть отправит в санаторий, где может навещать его каждый день, да ради Бога. Но я никогда не подумал бы… Я считаю ее почти вдовой. Послушай, Жаннет, должен честно тебе признаться, – очень серьезным тоном сказал он, – если она сохранила чувства, то я бы предпочел, чтоб она завела любовника!
– Замолчи, Шарль! – воскликнула госпожа Дарбеда.
Господин Дарбеда с усталым видом взял шляпу и трость, которые он, входя в комнату, положил на маленький столик.
– После того, что ты мне сейчас сказала, – заключил он, – у меня осталось мало надежды. Но я все же поговорю с ней, потому что это мой долг.
Госпожа Дарбеда спешила выпроводить его.
– Знаешь, – сказала она, пытаясь немного его
Господин Дарбеда задумчиво поглаживал бороду:
– Упрямство? Да, возможно. Ну ладно, если ты права, то рано или поздно ей все это надоест. Он не каждый день ведет себя смирно, и к тому же не слишком разговорчив. Когда я здороваюсь с ним, он протягивает мне мягкую руку и молчит. Как только они остаются одни, он, я полагаю, опять возвращается к своим навязчивым идеям; она говорила мне, что иногда он орет, как зарезанный, потому что у него галлюцинации. Ему мерещатся статуи. Они пугают его, потому что жужжат. Он говорит, что они порхают вокруг него, глядя на него пустыми глазами.
Натягивая перчатки, он продолжал:
– Ей надоест это, уверяю тебя. Ну а если прежде она свихнется? Я хотел бы, чтоб она почаще выходила из дома, бывала на людях; она могла бы встретить какого-нибудь приятного молодого мужчину вроде Шредера, например, что работает инженером у Сэмплона, какого-нибудь человека с будущим, виделась бы с ним то у одних, то у других и совсем безболезненно свыклась бы с мыслью, что ей необходимо начать жизнь заново.
Госпожа Дарбеда молчала из-за боязни, как бы не затянулся разговор. Супруг склонился к ней.
– Ладно, – сказал он, – мне пора идти.
– До свиданья, папочка, – сказала госпожа Дарбеда, подставляя ему лоб. – Поцелуй ее крепко и передай, что я люблю мою бедную дорогую девочку.
Когда муж ушел, госпожа Дарбеда откинулась на спинку кресла и в изнеможении закрыла глаза. «Сколько в нем жизни», – укоризненно подумала она. Едва переведя дух, она плавно вытянула бледную руку и на ощупь, не открывая глаз, взяла с тарелки лукум.
Ева с мужем жили на шестом этаже старого дома по улице дю Бак. Господин Дарбеда легко преодолел все сто двенадцать ступенек лестницы. Нажимая на кнопку звонка, он дышал ровно, без отдышки. Он с удовольствием вспомнил слова мадемуазель Дормуа: «Для ваших лет, Шарль, вы выглядите просто чудесно». По четвергам он всегда ощущал в себе сил и здоровья больше, чем обычно, особенно после этих столь бодрящих восхождений.
Дверь открыла Ева. Ну конечно, она ведь не держит прислугу. Эти девки не могут оставаться у нее долго – представляю себя на их месте. Он поцеловал ее: «Здравствуй, бедняжка моя».
Ева поздоровалась с ним как-то холодно.
– Ты немного бледна, – заметил господин Дарбеда, потрепав ее по щеке, – мало двигаешься.
Наступило молчание.
– Как мама? – спросила Ева.
– Неважно. Ты ведь видела ее во вторник? Так она чувствует себя, как обычно. Твоя тетка Луиза вчера зашла ее проведать, это ее обрадовало. Она любит принимать гостей, но нельзя, чтобы они у нее засиживались. Тетя Луиза приехала в Париж с ребятней из-за этого ее дела с недвижимостью. По-моему, я тебе рассказывал об этом, странная история. Она зашла ко мне в контору посоветоваться. Я сказал, что двух мнений быть не может: она должна ее продать. Она уже нашла покупателя, кстати, это Бретонель. Помнишь Бретонеля? Теперь он отошел от дел.