Компромат на кардинала
Шрифт:
Перепуганная служаночка попалась мне чуть ли не под ноги. Она бежала, вытаращив перепуганные глазки, бестолково всплескивая руками.
– Что случилось?
– Синьор! – выдохнула она. – О Мадонна! Синьорина… синьора… там…
Я не слушал. Что-то случилось с Антонеллой!
Пролетел через гостиную в первом этаже, взлетел на второй. Комнаты, как-то слишком много комнат! Отчаянный крик повторился. Я бросился на голос.
Я очутился в просторной комнате, в которой, несмотря на бушующее за окном солнце, царил полумрак. Окна были плотно завешены, и я чуть не упал, споткнувшись о тело какого-то худого, седоватого человека. Он лежал на пороге в такой изломанной позе, что
Я обеспокоенно оглянулся. Посреди комнаты на коленях стояла какая-то женщина и ломала руки. Я не сразу узнал Теодолинду, так искажено было ее лицо. Плача навзрыд, она смотрела на кровать, стоящую в алькове. Высокий человек за волосы тащил с кровати женщину в белом ночном одеянии и кричал:
– Говорите! Ну! Отвечайте!
Женщина молчала, не сопротивлялась. Тело ее покорно влачилось с кровати, глаза были закрыты.
Потом, вспоминая эту кошмарную картину, я удивлялся: как стремительно бегут наши мысли. Сколь много успеваем передумать мы в одно мгновение, в одно стремительное движение руки! Я успел узнать в поверженном, лежащем у порога, dottore, который, видимо, попытался противиться незнакомцу; успел пожалеть Теодолинду, ужаснуться жестокости этого человека и даже удивиться: «Разве сей безумец не видит, что женщина, у которой он требует ответа, без памяти?»
Но все эти мелочи вымелись из моего сознания, как несомая ветром шелуха, когда я узнал Джироламо. А женщиной, чьи длинные черные распущенные волосы он безжалостно намотал на руку, была Антонелла.
Я бросился вперед, чтобы убить его на месте, стереть с лица земли, – и вдруг замер, словно натолкнулся на стеклянную стену. По одну сторону стены остались я, Теодолинда, доктор. По другую были только двое – Антонелла, бессильно откинувшая голову, и Джироламо, который держал в правой руке стилет и прижимал его к напряженному горлу девушки.
Чуть ниже левого уха. Как раз там, где трепетала жизнь в голубой жилке.
Как раз в том месте, где было перерезано горло Серджио.
Казалось, долго, бесконечно долго смотрел я на узкое темное лезвие, на причудливый завиток рукояти, опоясавший стиснувшие его пальцы, защищая их, и вдруг узнал этот стилет, виденный мною только один раз в жизни. Именно его поднял я с мостовой там, где мы с Серджио некогда отбивались от шайки ночных разбойников. Или я ошибался? Но слишком необычна была его рукоять, чтобы спутать с какой-то другой.
И в сей миг я вдруг осознал, что именно этот стилет прервал жизнь моего друга. Возможно, его сжимала та же самая рука… А теперь эта рука требует новую жертву. И, судя по выражению лица Джироламо, допусти я сейчас одно неосторожное движение – и…
– Отпусти ее, – молвил кто-то хриплым, сдавленным голосом, и потребовалось какое-то время, чтобы я смог осознать: это говорю я, это прозвучал мой голос. – Отпусти…
– А, это ты, porco russo 57 , – выдохнул Джироламо. – Так я и знал, так и чувствовал, что за всем этим стоишь ты. Где остальные бумаги?
57
Проклятый русский (ит.).
Не было нужды притворяться: наша взаимная ненависть сильнее, чем дружба и любовь, открывала нам сердца друг друга, помогала слышать недосказанное и читать между строк. По одному этому темному взору исподлобья, по одному только слову остальные я уже знал заранее. Прежде чем прийти сюда, он выведал
– Они лежат на кухне. Можешь пойти и взять их.
– Нет, я не так глуп, чтобы повернуться к тебе спиной! Пойдешь со мной. Посторонись и не вздумай наброситься на меня. Лучше не бери греха на душу! Одно движение – и я прирежу ее. Помни: ее жизнь в твоих руках.
Он подхватил на руки Антонеллу и сделал мне знак идти. Сам пошел рядом, неся ее легко, как перышко, и косясь на меня не то остерегающе, не то насмешливо. Он не сомневался, что я и пальцем не шевельну, боясь подвергнуть Антонеллу риску! Наверняка он знал, как дорога она мне, если морочил Серджио голову всякими обо мне слухами…
Джироламо вышел из комнаты и начал спускаться на первый этаж. Я тащился впереди, хоть не смотрел, а видел в бессильной ярости, как перекатывается по его широкому плечу голова Антонеллы, а черные спутанные волосы свисают ему на спину.
Она так и не очнулась. Надо благодарить бога хотя бы за это.
Мы вошли в просторную кухню с огромным, уже угасающим очагом, и Джироламо сразу увидел ворох обрывков на столе.
Глава 42
ВЕРОНИКА, ИЛИ ДВИЖЕНИЕ ПЛАЩОМ
Россия, Нижний Новгород, ноябрь 2000 года
Сергей, наверное, потерял тогда сознание. Это случилось с ним впервые в жизни. Помнил он только, что все стало серое, мутное, он как будто провалился в какой-то колодец, доверху наполненный плотным туманом. И ощущал, что вяло шевелит руками, ногами, пытаясь всплыть, пытаясь оттолкнуться от дна, но дна не было. И всплывать вроде как было некуда. Он висел в серой мгле без конца и без начала. Казалось, это длится бесконечность. Потом что-то начало происходить вокруг. Туман начал шевелиться. Он вдруг стал плотным, упругим, словно некая биомасса, он толкал Сергея туда-сюда, он поднимал его и бросал, и в это время удавалось высунуть голову из колодца и глотнуть воздуху. Стало чуть легче, ощущения оформились, даже какие-то мысли начали проплывать в еще тяжелой, непослушной голове. Странным казалось, что туман сделался каким-то агрессивным. Сергей чувствовал, что туман уже стащил с него ботинки и свитер, теперь дело дошло до майки. Сергей вяло подчинялся, чтоб туман уж поскорее отстал он него. Больше всего он напоминал себе сейчас снулую рыбу, с которой играет лапкой котенок, надеясь заставить ее хоть немножко с ним поиграть. Туману, видать, тоже хотелось, чтобы Сергей не валялся так безучастно, он даже начал шептать жадным, влажным шепотом:
– Ну, поиграй со мной, мальчик, ну, красивый мой…
Шепота этого Сергей вдруг испугался, попытался открыть глаза. С трудом, но удалось это сделать. Перед глазами было что-то мутное, грязно-коричневое. Так вот он какой – шепчущий туман…
Понадобилось некоторое время, чтобы понять – это не туман, это грязный ковер, вернее, палас, набитый мусором, как мешок пылесоса. Черт его знает, что там было, в том мусоре, иголки, может, потому что они впивались в Сережину щеку, прижавшуюся к паласу, кололись даже через плавки…