Компромисс. Заповедник
Шрифт:
— Я договорилась с подругой. Три часа квартира в моем распоряжении.
Выпили, закурили, послушали Би-би-си. Оська пустился было в рассуждения:
— Да, жизнестойкой может быть лишь преследуемая организация...
Тийна его перебила:
— Надо идти. А то подруга вернется.
Отправились. Утром Тийна мне звонит.
— Ну как? — спрашиваю.
— Проводил меня и ушел домой.
Звоню Чернову:
— Совесть есть у тебя?
— Веришь ли, старик, не могу. Как-то не получается...
— Что
Оська возмутился:
— Я имел больше женщин, чем ты съел котлет. А такой не встречал. Самое удивительное, что она мне нравится.
Пригласил их обоих снова. Выставил недопитый ром. Ушли. Тийна звонит:
— Черт бы побрал твоего друга!
— Неужели, — говорю, — опять дезертировал?
— Ты понимаешь, сели в машину. Расплачивался Ося в темноте. Сунул шоферу десятку вместо рубля. Потом страшно расстроился. Пешком ушел домой... Я видела, что он сует десятку. Я думала, что на Кавказе это принято. Что он хочет произвести на меня впечатление. Ведь Ося — грузин?
— Ося — еврей. И вообще его настоящая фамилия — Малкиэль.
Снова ему звоню:
— Оська, будь же человеком!
— Понимаешь, была десятка, рубль и мелочь...
В третий раз их пригласил.
— Послушайте, — говорю, — я сегодня ночую в редакции. А вы оставайтесь. Шнапс в холодильнике. Будут звонить — не реагируйте. Двери запереть, чтобы Оська не сбежал?
— Да не сбегу я.
Отправился в редакцию дежурить. Тийна звонит:
— Спустись на минутку.
Спустился в холл. Она достает из портфеля шоколад и бутылку виски «Лонг Джон».
— Дай, — говорит, — я тебя поцелую. Да не бойся, по-товарищески...
Поцеловала меня.
— Если бы ты знал, как я тебе благодарна!
— Оську благодари.
— Я ему десять рублей вернула. Те, что он шоферу дал.
— Какой позор!
— Ладно, он их честно заработал.
Я спрятал бутылку в карман и пошел заканчивать статью на моральную тему.
Компромисс десятый
(«Вечерний Таллин». Июль. 1976 г.)
«ОНИ МЕШАЮТ НАМ ЖИТЬ. Сегодня утром был доставлен в медвытрезвитель № 4 гражданин Э. Л. Буш, пытавшийся выдать себя за работника республиканской прессы. Э. Л. Буш оказал неповиновение служащим медвытрезвителя, выразившееся в укусах, о чем решено сообщить по месту его работы, установить которое хотя бы с приблизительной точностью все еще не удалось».
Как обычно, не хватило спиртного, и, как всегда, я предвидел это заранее. А вот с закуской не было проблем. Да и быть не могло. Какие могут быть проблемы, если Севастьянову удавалось разрезать обыкновенное яблоко на шестьдесят четыре дольки?!.
Помню, дважды бегали за «Стрелецкой». Затем появились какие-то девушки из балета на льду. Шаблинский
— Мы растопим этот лед... Мы растопим этот лед...
Наконец подошла моя очередь бежать за водкой. Шаблинский отправился со мной. Когда мы вернулись, девушек не было.
Шаблинский сказал:
— А бабы-то умнее, чем я думал. Поели, выпили и ретировались.
— Ну и хорошо, — произнес Севастьянов, — давайте я картошки отварю.
— Ты бы еще нам каши предложил! — сказал Шаблинский.
Мы выпили и закурили. Алкоголь действовал неэффективно. Ведь напиться как следует — это тоже искусство...
Девушкам в таких случаях звонить бесполезно. Раз уж пьянка не состоялась, то все. Значит, тебя ждут сплошные унижения. Надо менять обстановку. Обстановка — вот что главное.
Помню, Тофик Алиев рассказывал:
— Дома у меня рояль, альков, серебряные ложки... Картины чуть ли не эпохи Возрождения... И — никакого секса. А в гараже — разный хлам, покрышки старые, брезентовый чехол... Так я на этом чехле имел половину хореографического училища. Многие буквально уговаривали — пошли в гараж! Там, мол, обстановка соответствующая...
Шаблинский встал и говорит:
— Поехали в Таллин.
— Поедем, — говорю.
Мне было все равно. Тем более что девушки исчезли.
Шаблинский работал в газете «Советская Эстония». Гостил в Ленинграде неделю. И теперь возвращался с оказией домой.
Севастьянов вяло предложил не расходиться. Мы попрощались и вышли на улицу. Заглянули в магазин. Бутылки оттягивали наши карманы. Я был в летней рубашке и в кедах. Даже паспорт отсутствовал.
Через десять минут подъехала «Волга». За рулем сидел угрюмый человек, которого Шаблинский называл Гришаня.
Гришаня всю дорогу безмолвствовал. Водку пить не стал. Мне даже показалось, что Шаблинский видел его впервые.
Мы быстро проскочили невзрачные северо-западные окраины Ленинграда. Далее следовали однообразные поселки, бедноватая зелень и медленно текущие речки. У переезда Гришаня затормозил, распахнул дверцу и направился в кусты. На ходу он деловито расстегивал ширинку, как человек, пренебрегающий условностями.
— Чего он такой мрачный? — спрашиваю.
Шаблинский ответил:
— Он не мрачный. Он под следствием. Если не ошибаюсь, там фигурирует взятка.
— Он что, кому-то взятку дал?
— Не идеализируй Гришу. Гриша не давал, а брал. Причем в неограниченном количестве. И вот теперь он под следствием. Уже подписку взяли о невыезде.
— Как же он выехал?
— Откуда?
— Из Ленинграда.
— Он дал подписку в Таллине.
— Как же он выехал из Таллина?
— Очень просто. Сел в машину и поехал. Грише уже нечего терять. Его скоро арестуют.
— Когда? — задал я лишний вопрос.
— Не раньше чем мы окажемся в Таллине...