Компромисс. Заповедник
Шрифт:
Слет продолжался два дня. Два дня воспоминаний, дружбы, верности пережитому. Делегаты и гости разъехались, пополнив драгоценный и вечный архив человеческой памяти, и мы вслед за ними произносим торжественно и сурово, как предостережение, клятву и заповедь мира: “Никто не забыт, и ничто не забыто!”»
В Тарту мы приехали рано утром. Жбанков всю дорогу ремонтировал фотоаппарат. В ход пошли канцелярские скрепки, изоляционная лента, маленький осколок зеркала...
Сначала хотели послать Малкиэля, но Жбанков запротестовал:
—
Редактор Туронок пытался настаивать:
— Там собираются узники, а вовсе не фронтовики.
— Как будто я не узник! — возвысил голос Жбанков.
— Вытрезвитель не считается, — едко заметил редактор.
Жбанков не уступал. В резерве у него имелось действенное средство. Если Мишу явно притесняли, он намекал, что запьет. Он не говорил об этом прямо. Он только спрашивал:
— А что, касса взаимопомощи еще открыта?
Это означало, что Миша намерен раздобыть денег. А если не удастся, то пропить казенный импортный фотоувеличитель.
Как правило, ему уступали. Тем не менее запивал он часто. Сама мысль о запое была его предвестием...
— Генрих Францевич, — вмешался я, — мы со Жбанковым уже ездили.
— У нас — творческое взаимопонимание, — поддакнул Миша.
— Это меня и пугает, — сказал Туронок, — а впрочем, ладно. Езжайте.
Я думаю, редактор вспомнил, что мероприятие ответственное. А фотографировал Жбанков прекрасно...
От вокзала до театра мы шли пешком. Тарту — городок приветливый, культурный. В толпе мелькали зеленые студенческие фуражки. Моросил прозрачный дождь.
— Надо бы пленку купить, — сказал Жбанков.
Зашли в уютный канцелярский магазин. Продавец заваривал кофе на электроплитке. Его типично эстонский вязаный жилет был украшен металлическими пуговицами.
— Микрат-четыре есть? — спросил Жбанков.
Эстонец покачал головой.
— Начинается...
Я поинтересовался:
— А где ближайший магазин, в котором есть четвертый номер?
— В Хельсинки, — ответил продавец без улыбки.
— Ладно, — сказал Жбанков, — там будут ребята из «ЭДАЗИ»...
Дождь усиливался. Мы поспешили в театр. У входа толпились люди с зонтиками и целлофановыми накидками.
— Чего они все с зонтиками, как дикари? — удивился Жбанков, ступая в глубокую лужу.
— Потише, — говорю.
Театр «Ванемуйне» был построен сравнительно недавно. Мраморные лестницы, просторные холлы, гулкое эхо. Над входом — синий транспарант (в Эстонии любят синие транспаранты):
«Слава бывшим узникам фашистских концентрационных лагерей!»
Мы нашли распорядителя, представились. Он сказал:
— Программа такова. Сперва — эмоциональная часть. Встреча старых друзей. Затем — торжественный митинг. И наконец — банкет. Кстати, вы тоже приглашены.
— Еще бы, — сказал Жбанков.
В холлах
— Что-то не видно эмоций, — сказал Жбанков.
Распорядитель пояснил:
— Узники собираются ежегодно. Лет двадцать подряд. Эмоциональная часть скоро кончится. Торжественный митинг продлится около часа. Даже меньше. Затем — банкет...
— С вытекающими оттуда последствиями, — неожиданно захохотал Жбанков.
Распорядитель вздрогнул.
— Извините, — говорю, — мне бы надо с людьми поговорить. Записать кое-что.
Распорядитель остановил высокого плотного мужчину:
— Знакомьтесь. Лазарь Борисович Слапак, инженер-конструктор, бывший узник Штутгофа.
Я тоже представился.
— Меня угнали в Штутгоф за антифашистскую деятельность и организацию побегов. А до этого я находился в Польше...
Слапак говорил быстро и уверенно. Видно, привык иметь дело с журналистами.
— Вас, наверное, интересуют любопытные факты? — спросил он.
Я кивнул.
— Давайте присядем.
Мы сели на диван. К нам присоединились двое. Сравнительно молодой человек в кителе и грустный старик без руки. Распорядитель назвал их фамилии — Валтон и Гурченко.
Слапак дождался тишины и продолжал:
— Для организации побегов требовались средства. Стали думать, как их раздобыть. И, представьте себе, нашли выход. Я неплохо играл в шахматы. И начальник лагеря был завзятым шахматистом. Решили организовать матч. Назначили приз — восемьдесят марок. Товарищи страстно за меня болели. Я выиграл семь партий из десяти. Начальник лагеря сказал: «Доннерветтер!» — и расплатился...
— Интересно, — перебил его безрукий старик, — очень интересно...
Я записал его фамилию — Гурченко.
До этого старик молчал.
— В чем дело, товарищ? — произнес Слапак.
— Я говорю, неплохо время проводили...
— То есть? — напряженно улыбнулся инженер-конструктор.
— В Мордовию бы тебя года на три, — продолжал старик.
Было заметно, что он слегка пьян.
— Где сидели, товарищ? — вмешался распорядитель. — Дахау, Освенцим?
— В Мордовии сидел, — ответил Гурченко, — в Казахстане... Двадцать лет оттянул как бывший военнопленный...
— Вы думаете, я не сидел?! — рассердился инженер-конструктор. — У меня все почки отбиты! Иоссер знаете? Весляну? Ропчу?..
— Слыхали, — поддержал разговор молодой человек в кителе. — Я в пересыльной тюрьме на Ропче менингитом заболел... Я был мальчишкой, когда оказался в плену. Меня отправили в лагерь. Хотя я не подлежал мобилизации. И не занимался пропагандой. Это было несправедливо. В концентрационном лагере мне не понравилось. Фашисты морили нас голодом. Кроме того, в лагере не было женщин...