Кондотьер
Шрифт:
Генрих смотрел на женщину, силясь вздохнуть и «оценить ущерб», потом рефлекторно поднял руку к груди. Туда, куда ударила пуля. Провел пальцами в коже по шероховатой ткани в «елочку».
«Шутка случая… Ну, надо же! Однако отчего она не стреляет?»
Пауза затягивалась. Проклятый Кейн стоял, как вкопанный и ощупывал грудь. Под затянутой в перчаточную кожу рукой ткань пальто быстро намокала, и темное пятно растекалось книзу.
«Отчего он не падает?»
Но на самом деле, главный вопрос формулировался иначе — отчего она не стреляет? Натали словно бы очутилась
— Контрольный в голову, или как? — натужно прохрипел мужчина. По-русски он говорил чисто, как если бы не был бельгийцем, а природным русаком.
— Вы… Почему вы не падаете? — она слышала в своем, враз просевшем на октаву или две голосе истерические нотки, но, как и водится во сне, была бессильна что-нибудь изменить.
— А должен? — Дыхание, судя по всему, давалось Кейну с трудом, речь — лишь героическим усилием.
— У вас все пальто в крови…
— В самом деле?
Где-то за домами раздался свисток городового. В переулке за спиной застучали о булыжник подковки сапог.
— Выбросьте! — предложил, поморщившись, Кейн. — Живее! Замордуют…
Как ни странно, она его поняла. И, разумеется, Кейн был прав. Даже в лучшие времена, как рассказывали ветераны, с террористами не церемонились. Заломить руки, — пусть и даме из общества, — бросить лицом на камни мостовой, пройтись для острастки сапогами по ребрам, — все это цветочки по сравнению с тем, что творилось теперь, после Славной Революции. По нынешним временам, если взяли на горячем, тем более, с дымящимся стволом в руках, измордуют так, что враз потеряешь вместе с человеческим обликом все свои принципы, и достоинство тоже. О том, что изнасилуют между делом и не раз, даже упоминать не стоит.
— Ну! — перхнул мужчина, начиная крениться набок. — Вы как? И… Помогите мне, черт вас дери!
Совет показался разумным и уместным, словно бы это и не она стреляла только что в Генриха Кейна, известного половине Европы, как Эль Карницеро.
«Мясник…» — Натали выбросила Люгер в канал и успела добраться до полковника раньше, чем набежали городовые с соседних улиц и жандармы от Литовского замка.
— Обопритесь на меня, — предложила она, подхватывая его слева. — Что это?
Запах был недвусмысленный, но поверить в такой абсурд она не могла.
— Вы видели, кто в меня стрелял? — мужчина тяжело оперся на ее руку, но продолжал оставаться на удивление спокойным.
— Это спирт? Да, — опомнилась она, услышав гулкий топот в переулке и трели полицейских свистков. — Высокий, сутулый, лица я не разглядела.
— Я тоже, — мужчина по-прежнему говорил с трудом, дышал с хрипом, — а жаль, удавил бы гада!
— Есть за что, — согласилась Натали. — Вы в своем праве.
— То-то же! — полковник закашлялся.
— Кто стрелял? — крикнул, подбегая, крепкого сложения городовой со старорежимной шашкой на поясе. Сабля то и дело била его на бегу по ногам, но ловкий парень умудрялся придерживать ее, не снижая темпа. — Вы ранены, сударь? Вам нужна помощь?
Слова
— Вы ранены? — сунулся к Кейну городовой.
— Никак нет.
— Но это же кровь! У вас все пальто в крови!
— Это коньяк!
— Какой коньяк? — И Натали увидела округлившиеся глаза деревенского увальня, превратившегося волею судеб в столичного стража закона.
«Шустовский…» — Генрих продолжал находиться в двух местах одновременно. Один он в легком замешательстве наблюдал за всем происходившим здесь и вокруг как бы со стороны. Другой — говорил и действовал, но как-то не по-людски. Слишком спокойно, почти равнодушно.
Генрих покачнулся, перебитая в двух местах нога давала к вечеру о себе знать, но не упал. Кто-то поддержал под руку, приняв на себя его вес.
«Террористка… Вот же история!»
— Я…
— Вы…
— Кто стрелял?! Вы ранены? — голос грубый, низкий, но сфокусировать взгляд и рассмотреть говорившего Генрих не мог.
— Я?
— Да, да! — прямо над ухом хриплым срывающимся голосом. — Он ранен! Вы же видите, у него все пальто в крови!
— Я не ранен! — возразил «спокойный» уверенный в себе Генрих. — Вы что, запаха не чувствуете?
Он выпрямился, по-прежнему ощущая резкую боль в груди, и уперся глазами в чьи-то чужие, маленькие и переполненные удивлением и недопониманием гляделки.
— Но это же кровь! У вас все пальто в крови!
— Это коньяк! — возразил Генрих, и сам плохо понимавший, что и зачем сейчас делает.
— Какой коньяк? — опешил городовой, Генрих его, наконец, рассмотрел и остался увиденным не доволен.
— Шустовский, — объяснил он, и в этот момент все встало на свои места. Он снова был самим собой, и да — он стоял на набережной канала, опираясь на руку женщины, которая несколько минут назад стреляла в него, но отчего-то не довела дело до конца. Ей оставалось совсем немного — всего один выстрел. Однако она этого не сделала. Впрочем, и Генрих поступал сейчас вопреки логике и привычному образу действий. Хотя, как посмотреть. Это выглядело бы до мерзости тривиально — сдать бабу жандармам. Азбучная истина, так сказать, а Генрих не любил элементарной арифметики, ему нравилась дифференциальная геометрия и высшая алгебра.
— Да! — ответил он на очередной вопрос. — Нет! Не думаю, что мне понадобится медицинская помощь.
— Увы, — покачал он головой. — Сожалею, но не запомнил. Кажется, он был высок и сутул.
— Высокий, сутулый, — подтвердила женщина, по-прежнему подпиравшая его слева. — В шляпе и длиннополом пальто.
— Меня? — переспросила она этим странным ее хриплым голосом, от которого у Генриха совершенно не к месту и не ко времени зашевелилось в штанах. — Наташа… То есть, простите, Наталья Викторовна Цельге.