Конец главы
Шрифт:
– Когда, миледи?
– В первый же вечер, который у меня не расписан. Мы - прямо как зубные врачи, - прибавила она, когда Блор исчез.
– Расскажи, что с Динни. Она ни разу не была у нас после процесса.
– Процесс, - подхватил сэр Лоренс, - кончился так, как и следовало ожидать, верно, Эдриен? Ничего нового?
– Кто-то оплатил издержки. Динни подозревает, что Дорнфорд.
Сэр Лоренс положил карты:
– Это смахивает на выкуп за нее!
– Он, конечно, не признается, но она попросила меня выяснить.
– Зачем же он это сделал, если не хочет признаться.
– Рыцари тоже носили перчатку дамы, - возгласила леди Монт.
– Их убивали,
– Мистер Дорнфорд велел передать, что будет счастлив отобедать у вас в понедельник, миледи.
– Запишите е'о в мою книжечку, и мистера Эдриена.
– Постарайтесь уйти с ним вместе после обеда, Эдриен, и расспросите его по дороге, чтобы не вышло слишком явно, - посоветовал сэр Лоренс. А ты, Эм, смотри - ни слова, ни намека.
– Приятный мужчина, - заметила леди Монт.
– Такой сму'лый и такой бледный...
В следующий понедельник Эдриен ушел после обеда вместе с "приятным смугло-бледным мужчиной". Дорнфорд еще не переехал В свой новый дом, и обоим было более или менее по дороге. Эдриен с облегчением увидел, что его попутчику не меньше хочется остаться с ним наедине, чем ему самому: Дорнфорд сразу же завел речь о Динни.
– Правильно ли я предположил, что у Динни недавно что-то случилось... Нет, еще до процесса, когда она заболела и вы повезли ее за границу.
– Правильно. Тот человек, которого она любила два года назад, - помните, я вам рассказывал, - утонул, путешествуя по Сиаму.
– О!
Эдриен украдкой взглянул на собеседника. Что выразит лицо Дорнфорда раздумье, облегчение, надежду, сочувствие? Но тот лишь слегка нахмурился.
– Я хотел кое-что спросить у вас, Дорнфорд. Кто-то покрыл издержки по процессу, возложенные на Крума.
Теперь адвокат приподнял брови, но лицо его по-прежнему осталось непроницаемым.
– Я думал, вы, возможно, знаете - кто. Адвокаты сказали только, что противная сторона здесь ни при чем.
– Представления не имею.
"Так!
– подумал Эдриен.
– Я узнал лишь одно: если он лжет, то умело".
– Крум мне нравится, - заметил Дорнфорд.
– Он держал себя вполне достойно, но ему крепко не повезло. Теперь его хоть не объявят несостоятельным.
– Несколько загадочная история, - вставил Эдриен.
– Да, действительно.
"Наверно, все-таки он. Но до чего же каменное лицо!" - решил Эдриен и на всякий случай спросил:
– Как вы находите Клер после суда?
– Чуть циничнее, чем обычно. Сегодня утром на верховой прогулке она довольно откровенно высказалась по поводу моей профессии.
– Как вы считаете, выйдет она за Крума?
Дорнфорд покачал головой.
– Едва ли, особенно если то, что вы сказали насчет издержек, - правда. Она могла бы еще согласиться, если бы чувствовала себя обязанной ему, но процесс, по-моему, только повредил Круму в этом смысле. Она его не любит по-настоящему, - так мне по крайней мере кажется.
– Корвен отучил ее от иллюзий.
– Да, лицо у него такое, что трудно предположить противное, - отозвался Дорнфорд.
– Но она, на мой взгляд, создана для того, чтобы жить интересно и в одиночку. Она решительна и, как все современные женщины, выше всего ценит независимость.
– Не представляю себе Клер в домашнем кругу.
Дорнфорд помолчал и вдруг спросил:
– Про Динни вы скажете то же самое?
– Видите ли, я не могу представить себе Клер в роли матери. А Динни могу. Не представляю себе Динни то здесь, то там, словом, повсюду, а Клер представляю. Но Динни тоже не назовешь домашней. Не то слово.
– Конечно!
– пылко поддержал Дорнфорд.
–
Эдриен кивнул:
– Безгранично.
– Для меня встреча с ней имела колоссальное значение, - тихо сказал Дорнфорд, - но для Динни, боюсь, никакого.
– Надо подождать, - возразил Эдриен.
– Терпение - добродетель или по крайней мере было ею, пока мир не взлетел во время войны на воздух, так и не опустившись обратно на землю.
– Но ведь мне под сорок.
– А Динни двадцать восемь с лишком.
– Меняется ли положение в связи с тем, что вы мне сейчас рассказали?
– Насчет Сиама? По-моему, да, и очень сильно.
– Благодарю.
Они крепко пожали друг другу руки и расстались. Эдриен повернул к северу. Он неторопливо шел и раздумывал о балансе, который предполагает неограниченную ответственность каждого из любящих. Никакой резервный капитал, никакое страхование не обеспечивает и не гарантирует устойчивость этой пожизненной ценности. Любовь рождает человека на свет; с любовью он имеет дело почти до конца своих дней, занося ее то в свой актив, то в свой пассив; когда же он умирает, плоды его любви, а если их нет - члены приходского совета, хоронят его и забывают. В переполненном людьми Лондоне нет никого, над кем не тяготела бы эта могучая, самовластная и неутолимая сила, с которой ни один мужчина, ни одна женщина не стали бы связываться по доброй воле. В активе - "удачная партия", "счастливый брак", "идеальная пара", "союз на всю жизнь"; в пассиве - "несходство характеров", "мимолетное увлечение", "недоразумение", "трагическая ошибка". Во всех других областях своей жизнедеятельности человек может застраховаться, изменить планы, предусмотреть разные возможности, парировать любые случайности (кроме самой неприятной из всех - смерти); в любви он бессилен. Любовь приходит к нему из тьмы и уходит во тьму. Она постоянно с ним и постоянно бежит от него. Она произвольно делает запись то на одной, то на другой стороне баланса, а человеку остается одно - подводить итог и покорно ждать следующей записи. Она смеется над диктаторами, парламентами, судьями, епископами, полицией и даже благими намерениями. Она сводит с ума радостью и горем, предается разврату, зачинает, крадет, убивает; она самоотверженна, верна, переменчива. Она не знает ни стыда, ни власти над собой; она строит домашний очаг и сметает его; она то безучастно проходит мимо, то сливает два сердца в одно до самой смерти. Эдриен шел по Чэринг-кросс-род и пытался представить себе Лондон, Манчестер, Глазго без любви. Легко сказать! Не будь ее, ни один из проходящих мимо сограждан не дышал бы пробензиненным воздухом ночи, ни один унылый кирпич не ложился бы на другой, ни один автобус не пролетал бы с гудением мимо, ни один уличный певец не завывал бы под не освещенным ни единым лучом небом. Любовь - всеобщий первоисточник. И Эдриен, который, роясь в древних костях, искал первоисточник человечества, который знал, что только останки любви нельзя ни откопать, ни классифицировать, ни поместить под стекло, думал о том, подойдут ли друг другу Дорнфорд и Динни...
А Дорнфорд, возвращаясь в Харкурт Билдингс, был еще глубже погружен в размышления о себе и о Динни. Ему под сорок! Он должен осуществить свое непреодолимое желание. Теперь или никогда! Он должен жениться, иметь детей, иначе он опустится до уровня обыкновенного карьериста. Одна Динни способна придать вкус и смысл его жизни, похожей сейчас на недопеченный хлеб. Она стала для него... Чем только она для него не стала! И, проходя под узкими порталами Мидл-Темпл Лейн, он спросил ученого собрата, как и он, направлявшегося домой, чтоб отбыть ко сну: