Конец игры
Шрифт:
— …Итак, друзья мои, несмотря на все аргументы моего оппонента, я продолжаю утверждать, что человек по природе своей зол! — донёсся до Гембры зычный, с оттенком торжественности голос оратора, звучавший со стороны специальной, вымощенной цветной мозаикой площадки — давнишнего места неофициальных состязаний городских риторов. В отличие от регламентированных публичных диспутов учёных книжников и толкователей священных текстов, здесь всё было живее и проще. Не скованные сухим ритуалом ораторы обращались за поддержкой прямо к публике, и её реакция зачастую служила главным аргументом, подводящим итог спору. Впрочем, определённые
Сейчас в кругу стояли лишь двое — высокий черноглазый с орлиным носом мужчина, чей голос и услышала Гембра и его противник — сутулый старик с огромным круглым черепом, с которого свисали редкие и длинные седые пряди. Опершись на палку, старик, щуря свои маленькие подслеповатые светло голубые глазки, немного насмешливо улыбался, внимая своему оппоненту.
У края площадки стояло несколько молодых людей с восковыми дощечками наготове.
— Зол, зол и ещё раз зол! — повторял оратор, тряхнув чёрной с густой проседью шевелюрой. — Только человек способен организованно уничтожать себе подобных, только человек готов доставлять себе наслаждения ценой страданий другого и ценить справедливость лишь до тех пор, пока она полезна, и, наконец одному лишь человеку свойственна гордыня — мать всех пороков! Что можно на это возразить?
— Во-первых, я бы возразил, что всё это всем давно известно, — начал свою речь противник, с удивительной для своего возраста лёгкостью поигрывая палкой, — во-вторых, несмотря на всё это, мир почему-то до сих пор не рухнул, и человеческие пороки не стали царствовать безраздельно. Следовательно, и благое начало заложено в человеческой природе и именно оно, несмотря на все изъяны и ошибки, ведёт корабль души по морю жизни.
Старик открыл было рот, чтобы продолжить свою тираду, но в эту минуту на площадке под приветственные возгласы слушателей появился ещё один участник диспута — крепкого телосложения человек, задрапированный в белоснежный франтоватый плащ с золотыми застёжками и чёрной бархатной каймой.
— А! Почтеннейший Мелварст! — приветствовал нового оппонента старик. — Какими откровениями ты удивишь нас сегодня?
— Скажи, скажи что-нибудь из своих изречений! — раздались подзадоривающие возгласы публики.
Мелварст на секунду застыл, изображая вдохновенную работу мысли. затем воздел руку к небу и театральным голосом изрёк: «Я знаю всё!…» И, выждав эффектную паузу, добавил: «Но ничего не понимаю!»
Публика ответила восторженными смешками.
— Блистательно! — воскликнул первый оратор. — Это стоит записать!
— Это всё пустяки… — заговорил Мелварст, — сегодня я привёл к вам человека поистине удивительного! Я беседую с ним уже второй день, и чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что действительно
С этими словами он нырнул в ряды слушателей и вернулся, держа за руку Анмиста.
— Вот!… Вот этот человек высказывает суждения столь необычные и поразительные, что… впрочем, я ещё не спросил его, желает ли он участвовать в наших беседах.
— Так какова же, по-твоему, природа человека — добрая или злая? — обратился к Анмисту старик, вновь опершись на палку.
Гембра, которая почти незаметно для себя протиснулась вперёд к самому краю площадки, с интересом разглядывала приведённого Мелварстом человека. В отличие от завсегдатаев ораторской площадки, в нём не было ничего театрального и забавно напыщенного. Но в нём чувствовалась та недюжинная сила, которая не нуждается ни в самодовольстве, ни в самолюбовании. Этим он напомнил ей Сфагама, и она сосредоточенно вытянула голову, стараясь не пропустить ни одного слова.
— Природа человека склонна к самообману, — ровным негромким голосом начал Анмист. — Однажды проснувшись, она строит всё новые и новые иллюзии, через преодоление которых она только и может проявиться. Добро и зло — одна из таких иллюзий.
— Ага! Вот это интересно! — воскликнул старик, возбуждённо вскидывая вверх свою палку. — Выходит, ты согласен с тем, что высшая цель человека состоит в осуществлении своей истинной природы?
— Потому-то эта цель и недостижима.
— Неужели человек действительно не в силах постичь и осуществить свою подлинную природу? — вступил в разговор первый оратор, собрав в кулак свою чёрную бороду. — Сдаётся мне, ты сам так не думаешь, а без искренности истина никогда не откроет своего лика.
— Прежде чем сказать что-нибудь искренне, следует трижды подумать, ибо искренность есть неспособность скрывать свои пороки. И, таким образом, искренность — это отсутствие сострадания к себе, — невозмутимо ответил Анмист.
— Ха! Вы слышали? — сценически взмахнул рукой Мелварст. — Но ведь без искренности действительно нельзя достичь правды!
— Правда — самый страшный вид клеветы.
— Прекрасно! А что скажешь ты на то, что лесть — это искусство рабов?
— … Рождающее свои шедевры.
— А разве не стоит. довольствуясь настоящим, стремиться к лучшему? — подхватил старик эстафету вопросов, уже явно теряющих единую тему.
— Следует надеяться на лучшее и готовиться к худшему.
— Пока сердце желает, ум мечтает… — вступил чернобородый.
— А жизнь уходит, — добавил Анмист.
— Но планы — это мечты мудрых, — вновь вступил старик.
— Верно. Дураки мечтают без планов, — последовал ответ.
— Дураки, как правило, чрезвычайно любят самих себя, а потому особенно зависимы от чужого мнения.
— Чужое мнение неистинно уже потому, что оно чужое.
— А что скажешь ты на то, что человек есть животное, наделённое чувством стыда?
— … И потому вечно несчастное.
— Нужда хитрее мудреца, — бросил реплику кто-то из публики.
— А мудрец и не бывает хитрым… к своему несчастью, — не поворачивая головы, парировал Анмист.
— Но ведь честность — лучшая политика, не так ли? — спросил Мелварст.
— Так, но политика — не лучшая разновидность честности.
— А нищета, — наставительно поднял палец вверх старик, — это есть не что иное, как умеренность во всём.