Конец пути
Шрифт:
Но начал-то я с неловкой силы Ренни. В седле, где есть свои устоявшиеся и – при всем том – вполне разумные правила посадки для каждой конкретной минуты времени, одно удовольствие было смотреть на ее сильное, немного тяжеловатое тело, как оно контролирует каждое движение идущей шагом лошади или посылает ее рысью, – прямое, свободное, на скулах от ветра румянец, сияют карие глаза, блестят на солнце коротко стриженные светлые волосы. Тогда она бывала даже и красива, сильной и динамичной красотой. Но управляться с собственным телом в тех ситуациях, для которых не существовало жестких правил, ей было куда как трудно. На ходу ее постоянно тянуло вперед. А если она просто стояла, то не знала, куда девать руки, и к тому
Чаше всего мы ехали к небольшой речушке, протекавшей через сосновую рощу милях в девяти от фермы. Там можно было в жаркие дни напоить лошадей, да мы и сами зачастую надевали под кавалерийскую нашу сбрую купальные костюмы, потом, добравшись до места, делали короткий заплыв, а потом весьма благопристойно переодевались в лесу, мальчики направо, девочки налево. Место мне нравилось: речушка была, во-первых, чистая, а во-вторых, уютная до чрезвычайности, затененная соснами, которые к тому же выстлали землю мягким, скользящим под ногою слоем бурых иголок. Я сказал как-то Ренни, жаль, мол, что Джо тут с нами нет, то-то бы он порадовался.
– Перестань говорить глупости, – сказала она, слегка нахмурившись.
– Всякая вежливость умом не блещет, – улыбнулся я. – А мне из чистой вежливости его жаль: роется, бедняга, в своих книгах, пока мы носимся верхом и плещемся в реке.
– Ему об этом лучше не говори; он терпеть не может жалости.
– Ну и глупо с его стороны, а, как ты считаешь? – я постарался сказать это как можно мягче. – Смешной он парень, Джо.
– Что ты имеешь в виду? – Мы отдыхали после заплыва; я, лениво раскинувшись, лежал на спине под деревом у самой воды, пожевывал зеленую сосновую иголку и щурился на привязанных неподалеку Сюзи и Тома Брауна. Ренни, которая несколько минут назад мешком плюхнулась под то же дерево и закурила, привстала теперь и воззрилась на меня едва ли не в священном трепете. – Да как только тебе в голову пришло назвать Джо глупым?
– Тебя интересует способ, которым эта мысль пришла мне в голову, или то, почему она пришла в голову только мне?
– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду: как ты мог назвать Джо глупым? Господи ты боже мой!
– Ага, – рассмеялся я. – А что может быть глупее, чем расстраиваться, когда с тобой пытаются быть вежливым. Если мне и впрямь его жаль, так это мое дело, а не его; а если я просто говорю, что мне его жаль, из чистой вежливости, тем меньше поводов для беспокойства, потому как это не более чем сотрясение воздуха.
– Но само это сотрясение воздуха разве не абсурдно?
– Естественно. Но с какого такого потолка вы с Джо взяли мысль, что если та или иная вещь абсурдна, ей не должно быть места под солнцем? Вот уж глупость очевидная. И, с этой точки зрения, ничего глупее попытки жить сообразно с раз и навсегда выбранной логикой и выдумать-то невозможно.
Признаюсь заранее, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что и как Джо мог бы мне на все на это ответить; позвольте первым признать непрозрачность, нелогичность моей
– Ты шутишь, Джейк! Ведь ты же не серьезно?
– И, бог ты мой, что вообще может быть глупее мысли о двух людях под одной крышей, которые оба именно так и живут!
Ренни вскочила. Такие же лица были, наверное, у афинян в то утро, когда они обнаружили, что Алкивиад испакостил всех в городе мраморных богов до единого. Немой ужас.
– Да сядь ты, – рассмеялся я; ее оцепенение и впрямь меня развеселило. – Видишь ли, Ренни, все дело в том, что любая позиция с этой точки зрения может выглядеть абсолютно идиотской, и чем она последовательней, тем более идиотской будет казаться. Она вовсе не глупа с точки зрения Джо, потому что позволяет ему достичь своих целей, каковы бы они ни были. Но, честное слово, я боюсь, что он и от прочих разных ждет, когда же они наконец выстроятся ему в затылок.
– Неправда! – выкрикнула Ренни. – Все наоборот!
– А почему как-то раз он тебя ударил за то, что ты извинялась – то есть, точнее, два раза ударил. Просто так, чтобы не потерять боксерской формы? И почему ты боишься сказать ему, что тебе его жаль, даже если тебе его действительно жаль?
Я спросил об этом безо всякого желания сделать ей больно, обычная провокация, но тут, к немалому моему удивлению, Ренни вдруг разрыдалась.
– Тихо, тихо! – сказал я мягко. – Извини меня, пожалуйста, Ренни, я не хотел тебя задеть. – Я взял ее за руку, и она вздрогнула, как будто я тоже ее ударил. – Эй, мне правда очень жаль, ну прости ты меня, ради бога.
– Джейк, прекрати! – еще один приступ рыданий, и я усвоил, что мотание головой с зажмуренными накрепко глазами используется для выражения не только радости, но и горя, причем горе получалось убедительней. Немного придя в себя, она спросила: – Тебе, конечно, наша семья кажется очень странной, правда?
– Просто до чертиков, я в жизни еще такого не видал, – с радостью признался я. – Но честное слово, это вам не в укор.
– Но ты считаешь, что я полный нуль, ведь так?
Н-да. Что-то во мне отозвалось, дернулось в ответ на сей не слишком, в общем, трогательный вопрос.
– Я не знаю, Ренни. А как тебе самой кажется?
Ренни начала отвечать, и ответ ее обернулся в конце концов историей их с Джо союза. Ее лицо – начнем с того, что лицо у нее было довольно широкое, – покраснело, глаза распухли от слез, и будь я настроен чуть более критически, мне, пожалуй, было бы не слишком приятно здесь и сейчас на него смотреть, но так уж получилось, что она сорвалась, а меня это каким-то образом задело, и странная симпатия к ней, возникшая с той самой минуты, когда я впервые услышал о том, как Джо ее нокаутировал, – симпатия, которая не имела ничего общего с абстрактным сочувствием к нелегкой женской доле, – ожила и дергала за ниточки. И эту симпатию я наблюдал теперь с чувством легкого изумления из некой иной, удаленной точки собственной моей души, как и то обстоятельство, что мне не было неприятно смотреть на зареванное, скомканное лицо Ренни. Вот что она мне рассказала, в сокращенном и исправленном для издательских целей виде.
– Знаешь, я жила как в тумане, в полном тумане со дня моего рождения и до тех пор, пока не встретила Джо, – сказала она. – На меня обращали внимание и все такое, но, клянусь тебе, я как будто проспала всю школу и весь колледж впридачу. Меня ничто особенно не интересовало, я ни о чем не думала, и даже сделать хоть что-то мне, собственно, и в голову не приходило – даже радости от жизни не было никакой. Я просто спала себе и спала, как большой такой пузырь сна. А если и задумывалась время от времени о себе, то мне казалось, что я живу по возможностям и по средствам, потому что уж чем-чем, а самоедством я никогда не занималась.