Конец пути

Барт Джон

Амплитуда кресла сошла понемногу на нет. Кроме образа Ренни с кольтом у виска и образа свинцовой блямбы, затаившейся в глубине железного своего дупла, – и это был даже не образ, а некая физическая напряженность, вроде жужжания или гула за ушами, – ничего другого в голове не осталось. Мой мочевой пузырь был переполнен: надо было бы сходить в ванную, но я не пошел. Через какое-то время в ванную идти перехотелось. Я попытался запустить Пепси-кола в точку бьет, но после первого куплета забыл начать второй. Желание помочиться вернулось – и куда сильней, чем прежде.

Я никак не мог решиться встать.

Внизу кто-то врубил радио, и я вскочил. Было три часа: мне казалось, я не мог себя заставить встать и отправиться в ванную полминуты, не больше, а прошел час с четвертью! Минутой позже я скатился с лестницы и прыгнул в машину; я пронесся мимо дома Морганов на скорости шестьдесят миль в час – из города, вон, в сторону Вайнленда и дальше, на Ферму. В холле миссис Доки увязывала шпагатом какие-то коробки из гофрированного картона.

– Где Доктор? Я должен видеть его прямо сейчас.

Она мотнула головой в глубь дома. Я прошел через приемную – там были свернутые рулонами ковры, составленная в кучу мебель и снова коробки, коробки, коробки.

– Вы чем-то расстроены, – едва меня увидев, проницательно подметил Доктор. Одетый в черный шерстяной костюм, он читал воскресную газету на задней веранде, которая с наступлением холодов превращалась в некое подобие солярия. К счастью, он был один: пациенты в большинстве своем либо грелись на солнышке у переднего крыльца, либо сидели в приемной. – Присаживайтесь.

– У меня сегодня днем опять было что-то вроде приступа, – сказал я.

– Обездвиженье? – Он отложил газету и посмотрел на меня более внимательно. – Значит, вы манкируете терапевтическими курсами.

– Да нет, я бы вам сразу так и сказал. Хотя – последнее время я был очень занят.

Снаружи было прохладно, пожалуй что даже и холодно, но солнце сияло вовсю, и над заболоченной речушкой позади дома неподвижно висела поймавшая встречный ветер большая скопа. Я не знал, с чего начать.

– Если это и в самом деле так, – недоверчиво сказал Доктор, – тогда я отказываюсь понимать, с чего это вы вдруг потеряли способность двигаться.

– Я, кажется, могу вам объяснить. Я был занят тем, что пытался разрешить две-три возникшие в последнее время проблемы.

– Н-да. На сей раз, боюсь, мне придется ознакомиться с сутью этих ваших проблем, поскольку они возникли уже после того, как мы начали курс лечения. Может, переместимся в Комнату Директив и Консультаций?

– Я все могу вам рассказать прямо здесь. Это не займет много времени.

– Нет. Мы пойдем в Комнату Директив и Консультаций. Идите вперед – заглянете по пути к миссис Доки, чтобы она была в курсе, где мы, – а я сию минуту вас догоню.

Я так и сделал; чуть погодя он вошел в комнату и сел напротив меня. Он переоделся в белую докторскую тужурку.

– Ну, выкладывайте.

Я поставил колени прямо, руки скрестил на груди и рассказал ему о моем скоротечном романе с Ренни и тех последствиях, к которым он привел. Получалось это у меня на удивление гладко – до той поры, пока я придерживался

фактов и непытался вникать в чьи бы то ни было мотивы. Труднее всего было с глазами: Доктор, как обычно, наклонился вперед и, гоняя из угла в угол рта незажженную сигару, все время пялился мне прямо в лицо; я попытался сосредоточиться сперва на его левом глазе, потом на правом, потом на лбу, на переносице, на кончике сигары – и мне было жутко неудобно, оттого что я не в состоянии удержать взгляд на одном и том же месте больше чем на несколько секунд. Я в деталях рассказал ему, как искал врача, – даже о свидании с Пегги Ранкин и то не забыл. Выговорился, и словно гора с плеч упала.

– О том, что Ренни передумает, нечего и мечтать, – наконец подытожил я. – Если я не смогу ей сообщить ничего определенного, она покончит с собой сегодня же вечером, а я исчерпал все возможности сегодня к половине двенадцатого утра. После этого, собственно, и наступил паралич, и длился примерно час с четвертью, покуда кто-то на первом этаже не включил радио на полную громкость. Она застрелится через пять-шесть часов!

– Такие, стало быть, у нас представления о тихом и спокойном образе жизни, да? – раздраженно рявкнул Доктор. – Я говорил вам, чтобы вы избегали всяческих сложностей! Я говорил, я особо настаивал на том, чтобы вы не связывались с женщинами! Вы что, думали, я тут с вами в бирюльки играю? Вы развлекаться сюда ко мне ездили?

– Я не знаю, сэр.

– Знаете, еще как знаете. Вы с самого начала считали меня шарлатаном, чудиком или еще того хуже. Мне это было ясно с первого нашего свидания, но я позволял вам держать ваше мнение при себе, покуда вы делали все, что вам скажут, потому что в вашем случае подобный аттитюд сам по себе не лишен терапевтического смысла. Но как только вы начали пренебрегать моими рекомендациями, данный аттитюд стал более чем опасен, что мы, собственно, в настоящий момент и наблюдаем,

– Так точно, сэр.

– Вы хоть понимаете, что, делай вы все, как вам было сказано, вы бы тут сейчас не сидели? Если бы вы штудировали свой "Всемирный альманах", не думали ни о чем, кроме уроков грамматики, и свято следовали правилам Левосторонности, Первоочередности и Алфавитной Последовательности – особенно в том случае, если бы вы считали их абсурдными и тем не менее соблюдали, – ничего бы с вами не случилось, и не было бы никаких проблем.

– Доктор, если честно, я в последнее время больше думал о Морганах, чем о себе.

– И что из этого вышло! Я не велел вам заводить друзей! Вам не следовало думать ни о чем, кроме вашего ступора.

Самое бы время сказать ему о причине моего визита, но он все говорил и говорил.

– Совершенно очевидно, что перед нами иной, чем прежде, тип паралича. Тогда на вокзале, вас обездвижила невозможность сделать выбор. Этот случай меня заинтересовал, и я его лечил. Но теперь вы просто-напросто загнали себя в тупик

– вульгарное, идиотское положение, даже никакая и не дилемма, и, нате вам, из-за этого идет насмарку вся проделанная работа.