Шрифт:
Пролог
Гена Семенов был второй пилот, или, как говорят в авиации, «правач», то есть летчик, сидящий справа от командира, — и сегодня Гена был именинником.
Сегодня Гена самостоятельно выполнял весь комплекс действий по управлению полетом — от и до. От выруливания по бетону рулежек, от волнующего отрыва от широкой шереметьевской полосы и до скатывания по глиссаде, и до мягкого касания там, уже в аэропорту Шенефельд, Восточный Берлин, земля Бранденбург…
Командир, Иван Афанасьевич Здоровцев, сегодня только контролировал его действия и давал им оценку. Пора уже летчику Семенову самому пересаживаться в левое сиденье.
— Командир, в салоне все о’кей, — доложила старшая бортпроводница Леночка Загальская.
Даже на черно-белом экране монитора было видно, какая у Леночки замечательная грудь. Никакого силикона — натуральный четвертый размер трепетно-дрожащей от вибрации турбин естественной плоти.
— Вышка, я сорок два полета четвертый, разрешите движение на полосу.
— Сорок два полета четвертый, движение на полосу разрешаю.
Многотонный «боинг», до горловин заполненный керосином, тяжело катился по серому бетону, здесь и там почирканному белыми полосками снега, — этими внешними знаками февраля, неведомого и неощутимого для авиационной элиты, ощущающей зиму разве что через открытую форточку остекления кабины… Это только авиатехники и прочий наземный персонал — те, у кого шевроны не золотые, а серебряные, — они там мерзнут, занося на улице хвосты самолетам, а Геша и его командир Иван Афанасьевич, они и в буквальном, и в переносном смысле свысока смотрят на заснеженные просторы отсюда, из уютной кабины с нежно свистящим в ней кондишеном…
Поземка, кстати, мешала теперь видеть метки на бетоне. Метки, нанесенные для разного типа самолетов. Их габарит — метки синего цвета. По меткам видно, как рулить передней стойкой, чтобы не съехать с рулежки на мягкий грунт, чтобы правильно встать на полосе.
А съедешь на мягкий грунт — боковая стойка так увязнет, что придется вызывать тягач, заблокируешь полосу на час, а то и на два, сорвешь расписание — прощай, репутация и карьерные перспективы!
— Леночка, кофе в постель, пожалуйста, — мягким теплым баритоном, от которого трепетно сомлевало не одно стюардессное сердечко, по внутренней попросил Иван Афанасьевич и добавил еще мягче и теплее: — У меня сегодня руки свободны.
Он мог себе позволить говорить такие вещи по внутренней связи, плюя на контрольку черных ящиков, Иван Афанасьевич — первый ас их авиакомпании.
Ничего, пройдет полгода, и Генка тоже станет командовать по внутренней: «Леночка, мне кофе в постель…» Только вот пойдет ли Леночка к нему в экипаж — вот вопрос…
— Вышка, я сорок два полста четвертый, хочу взлет.
Сказал и поймал себя на мысли, что, нарушая уставную форму команды, в точности скопировал манеру Ивана Афанасьевича.
Даже представил себе, как на вышке усмехнулись.
— Сорок два полста четвертый —
Встал на тормозах.
Левой рукой вывел все три сектора газа вперед до упора.
«Боинг» задрожал, казалось, чуть не юзом сносило его тягой двигателей.
Отпустил тормоза.
И тяжелый «боинг» побежал.
Побежал, побежал…
И вот — легкий отрыв…
И «боинг», задрав свою тупую морду к белесым облакам, уже летит. Летит, послушный штурвалу в Генкиных руках.
Лена Загальская обслуживала салон бизнес-класса.
Здесь, как всегда, пассажирами по преимуществу были мужчины средних лет. Бизнесмены, артисты, спортсмены, а может, и политики.
В прошлый раз у нее в салоне два депутата Государственной Думы летели. А оттуда, из Шенефельда, известная пара фигуристов — олимпийские чемпионы с показательных выступлений возвращались.
В этот раз особенно приметных и публично знакомых Лена в салоне не приметила. Как не приметила и особо подозрительных, вызывающих тревогу.
Ах, сколько у них было этих занятий с фээсбэшниками, как распознать террориста да как действовать, как обезопасить кабину экипажа, как предупредить и вызвать вооруженного оперативника, находящегося в салоне эконом-класса…
Но на этот раз среди пассажиров ее салона никто подозрений не вызывал.
По списку — пятеро с русскими фамилиями, славянской внешности, с интеллигентными лицами, вполне внушающими доверие.
И четверо граждан Германии — наверное, ассимилированные турки. Эти — скорее всего бизнесмены. Вели себя естественно, подозрений никаких не вызывали. И на мусульман правоверных совсем не были похожи, потому как еще во время выруливания самолета на полосу попросили по стаканчику виски. Турки чисто говорили по-немецки и шутили с Леночкой, заигрывали, не переходя при этом границ дозволенного…
Поэтому, когда машина оторвалась от полосы и пол в салоне резко наклонился, Лена Загальская спокойно расслабилась в своем служебном кресле, чтобы, переждав первые две минуты резкого набора высоты, приступить к своим обязанностям старшей стюардессы, и первым делом — приготовить командиру чашечку его любимого «эспрессо».
Лена была скорее удивлена, чем напугана, когда ее волосы оказались вмиг намотаны на волосатую руку одного из турецких бизнесменов, и тот оттянул ее голову назад, открывая лебединую шейку, чтобы плотно приставить к ней острую режущую грань пластмассового ножа.
— Открывай дверь в пилотскую кабину, быстро, — на чисто русском языке влажно шептал ей в ухо турок-бизнесмен, — у тебя ведь там, внизу, в Москве дочка шести лет, Анечка зовут… Наши братья ее в залог забрали, она ведь сегодня у тебя должна была с бабушкой на занятия по английскому языку пойти, так ведь? Я правильно говорю? Так она теперь не на английском языке, она у наших братьев вместе с бабушкой. Хочешь, чтобы они живыми осталась? Тогда веди нас в кабину.
«Правач» Гена Семенов плыл в собственной крови.
Сквозь полуоткрытые веки, уже умирая, он видел, как их «боинг» с максимально выпущенными закрылками на минимальной скорости буквально парил над кварталами Москвы. В проходе между креслами, бездыханный, лежал командир — Иван Афанасьевич.
А в командирском кресле сидел чужой.
— Сорок два полста четвертый, сорок два полста четвертый, — все время слышалось в наушниках, — сорок два полста четвертый, сорок два полста четвертый, что у вас происходит?