Консул
Шрифт:
— Есть, Сонни, есть. Наше спасение в дружбе с добропорядочной, старой мисс Великобританией, с ее вековыми устоями, ее традиционной политикой содружества наций.
Сонни расхохоталась.
— Черт тебя побери, — сказал Вальстрем, — ты смеешься так, словно у тебя серебряные колокольчики в горле. Смеешься, как тридцать лет назад.
— Не строй из себя шута, Пауль. Ты же понимаешь, что так называемое содружество наций трещит по
Вальстрем нажал кнопку звонка.
— Пожалуйста, дайте кофе, мне бутерброд с ветчиной и пирожное со взбитыми сливками, а мадам Тервапя — меренги, ей вредно есть ветчину и сливки.
— Просто черный кофе, — сказала мадам Тервапя. — И ты не уводи разговора в сторону. Наша страна накануне катастрофы.
— Вот поэтому я думаю о равновесии сил. Мы будем ориентироваться на Великобританию. У нас там есть верные друзья. И один из них обещал финансовую помощь, чтобы спасти нашу старую, добрую газету.
— Ты с ума сошел! Хочешь продаться? Будешь писать под диктовку твоего "друга"? О боже! "Черного медведя" субсидируют гитлеровцы, это всем курам известно, а нашу либеральную газету ты решил продать англичанам? Ты хочешь, чтобы нашу страну постигла участь Чехословакии?
— Продолжим твою мысль… — сказал Вальстрем, — а литературную газету, которая сейчас приобретает популярность, субсидируют русские.
— Лжешь! — зеленые огоньки в глазах Сонни готовы были поджечь рыжие кудри редактора. — Эту газету субсидирую я и другие.
— Но это же предательство, — стукнул кулаком по столу Вальстрем, — субсидировать прокоммунистическую газету и равнодушно смотреть, как гибнет собственная.
— Она гибнет потому, что не дает отпора фашистской опасности. Давай расскажем народу правду, и я буду неустанно работать в газете.
— Своей правдой ты хочешь посеять панику. О женщины!
— Я ухожу из газеты. — Сонни встала.
Вальстрем тоже поднялся. Он явно нервничал. Шутливое настроение сменилось гневом.
— Ты не осмелишься этого сделать! Ты член правления.
— Была, — оборвала его Сонни. — Теперь наступил решительный момент. Ты обманываешь народ, я найду способ, чтобы рассказать правду. Надо, чтобы народ ясно понял, что главный враг — это нацизм, германский фашизм. Мир, а не война нужна нам. Если мы не разъясним этого народу теперь, он нам не простит. Скажет: пугали коммунистической опасностью, а нас за глотку схватил фашизм.
— Да, я вижу, ты стала коммунисткой.
— Нет. Но в борьбе против фашизации страны я готова идти с коммунистами. Они настоящие патриоты. Им дорога судьба страны и они достойны уважения.
— Сонни, опомнись! Скажи, что ты пошутила. Ты не уйдешь из газеты. Ты не порвешь нашу старую дружбу.
— Судьбой страны шутить нельзя. — Глаза у Сонни стали темными, как озерная
— С твоим бешеным темпераментом ты угодишь в тюрьму, — мрачно заключил Вальстрем.
— Я предсказываю тебе другую судьбу. — В голосе мадам Тервапя слышались уже не серебряные, а медные нотки. — Ты неизбежно сползешь на профашистские позиции.
Мадам Тервапя стремительно поднялась и так же стремительно ушла, даже не попрощавшись. За тридцатилетней дружбой захлопнулась дверь. Захлопнулась навсегда.
Глава 23
СВЯЗЬ ВРЕМЕН
Ирина вошла в квартиру и первым делом взглянула на вешалку. Шляпы и пальто Константина не было. Значит, еще не пришел. Обычно его длинное серое пальто, аккуратно распяленное на вешалке, и шляпа, положенная всегда на определенное место, и запах табака, плывший из кабинета, говорили о том, что он дома. Ждет. Ее ждет муж. Она не переставала удивляться этому слову — "муж".
"Мужа нет дома!" — сказала она себе. Скинула пальто, небрежно нацепила его на крючок и, не снимая шляпки, побежала в кабинет. Стала рыться на книжных полках. Она была вся нетерпение, вся ожидание. Откладывала книгу, набирала номер телефона. Не отвечает. Выходила на балкон и смотрела вниз — не подъехала ли машина. Снова принималась листать книги, что-то в них искала, делала выписки, что-то высчитывала. И все время прислушивалась.
С тех пор как ее жизнь соединилась с жизнью Константина, все, что она делала, ей казалось, делала для него, делала для того, чтобы вынести на его суд. Иногда попрекала себя: какая-то я стала не самостоятельная, все думы, все дела связываю с ним, с Константином, с Костей. А в последнее время стала звать его просто Кин, соединив первую и две последних буквы его имени. "Ты хочешь присвоить мне имя великого трагика? Не надо", — возражал Константин.
Наконец энергично щелкнул ключ. Ирина улыбнулась. Константин широко распахивал дверь и закрывал ее плавно, неслышно. Снимает пальто. "Наверно, надевает на вешалку мое и выворачивает в нем рукава, которые я забыла расправить".
Константин вошел в кабинет и, захватив в прохладные ладони пылающие щеки жены, заглянул ей в глаза.
— Ты чем-то взволнована и сидишь в шляпке, как будто пришла ко мне на официальный прием.
— Еле тебя дождалась. — прижалась к мужу Ирина. — Я сделала маленькое открытие.
Константин уселся в кресло и рассмеялся:
— Ты сейчас походишь на девчонку, которая что-то натворила. Ну докладывай, что за открытие.
Ирина сняла маленькую нарядную шляпку, откинула назад волосы, уселась рядом с мужем на подлокотник кресла.
— Ты сейчас услышишь удивительную историю. Давай перенесемся на пятьдесят лет назад.
— Давай! — добродушно согласился Константин. — Хотя пятьдесят минут назад тоже произошло знаменательное событие. И радостное притом.
— Что? Что? — нетерпеливо спросила Ирина.