Контра
Шрифт:
– Ничего Протаска, я сам желал забить этих нелюдей - до самого смертоубийства. Но когда увидел, как ты пинаешь ногами этого жирного борова, понял, что ты точно его убьёшь. И из-за него, тебя сошлют на каторгу. А кто тогда, вместо тебя, будет Сашку выхаживать?
– Прости барин, не подумал об этом. Как увидел я своего барчука, без чувств, так горе глаза и застило. Я же Сашеньку с малых лет выхаживал. Когда он ещё без штанов ходил.
– Да не за что тебе прощения просить. Я сам не сдержался и искренне желал смерти этим шарлатанам. Будь кто-либо из них родовитой особой, я бы его обязательно вызвал на дуэль. А это быдло заморское.
Кононов, по-прежнему не открывал глаза, слушал беседу и никак не мог понять: "О каком таком Сашке говорят эти двое незнакомцев? Может быть, этот бедолага, о котором говорит эта парочка, лежит на другом сидении кареты? Ох, как же мне хреново. Хотя. Тут же понимаю, что тот человек, который моложе, на самом деле, мой друг детства, а старик, дядька Протас - отставной солдат, приставленный ко мне с детства. Вот только откуда я всё это знаю? Ой, ну и тяжки последствия наркоза, в голове непонятный сумбур и мешанина, в тело ноет от боли, и одновременно ватное от навалившейся на него слабости. Уж точно, вылечили: в таком состоянии, о проблемах со здоровьем не вспомнишь - не до того. И ещё, невзирая ни на что, жутко хочется спать, и больше никаких желаний кроме этого. Только спать, спа-а -ать, спа...".
"Ой, господи, горе то какое-э-э!
– этот девичий крик, на грани истеричного визга, мог разбудить и покойника, что говорить о пусть и измучанном, спящем человеке.
– Что же теперь будет? Как же это переживёт Елена Петровна?..."
" Цыц дура!
– осадил её голос дядьки Протаса - Барин, после лечения притомился, вон он и уснул, крепко уснул".
"Да что, неужели я не вижу, раны на челе Александра Юрьевича?"
"Ну, точно дура. Ты Фроська, лучше Ваньку покличь, надобно нашего барина в его покои отнесть".
"Это ты, козёл душной, ополоумел! Не уберёг нашего барчука!"
"Цыц оба!
– это уже гаркнул Михаил, которому надоела бесполезная словесная перепалка.
– А ты, Ефросинья, не голоси как кликуша, а зови Ваньку. Да несите своего хозяина в дом. А я за нашим, русским, врачом поеду". ...
Сказано это было так властно, что девка только ойкнула, и молча умчалась за Иваном. Который вскоре появился и без разговоров, как пушинку, взял своего барина на руки и осторожно понёс его в дом. Вот только Кононов ничего этого не ощущал, он снова прибывал во власти галлюцинаций. И снова, у него сверкали вспышки чужих воспоминаний, которые незаметно раскрывались в долгие эпизоды жизни некого Александра Мосальского-Вельяминова. Вот только, на сей раз, не было никаких внешних проявлений этого процесса, ни конвульсий, ни боли.
Снова пробуждение, очень хочется пить. В этот раз, Владимир лежал на кровати, правильнее будет сказать, что утопал в мягкой перине, которая почему-то заменила привычный ортопедический матрац. Тело ощущало приятную прохладу шёлковой рубахи и местами, колкость накрахмаленной простыни.
Рядом с кроватью сидела молодая, рыжая девица с приятным, немного округлым, веснушчатым личиком и приятно удлинёнными ушками, как у эльфийки. Она весьма ловко вязала деревянными спицами и была настолько увлечена этим мудрёным процессом, что не заметила, как Кононов открыл глаза. Он знал эту девушку, поэтому и обратился к ней:
– Фрося, дай воды напиться.
– Ой!
– Вскрикнула девушка и, уронив на пол своё рукоделие, забавно отмахивая
– Александр Юрьевич очнулись, пить просят. ...
Крик девушки смолк, как только за ней закрылась створка большой крашенной в белый цвет двери. Впрочем. Правильно будет сказать, что он растворился в топоте ног, стуке дверей и каких-то взволнованных выкриках. И это продолжалось недолго, как по мановению волшебной палочки все разом стихло; после чего пару раз приоткрылась створка двери, из-за которой выглянули радостно-любопытные лица прислуги. И больше ничего, снова наступила мёртвая тишина.
"Вот идиоты, - подумал Кононов, мучимый жаждой, - подняли переполох, и напрочь забыли, что я попросил стакан воды".
Владимир был согласен встать, выйти из спальни и, войдя в свой кабинет; подойти к своему рабочему столу; налить из постоянно там стоящего графина стакан воды, и осушить его до дна, вот только "ватные" ноги и руки, отказывались ему подчиняться. Единственное что он мог сделать, так это немного пошевелить пальцами своих конечностей, но, этого было слишком мало для выполнения задуманного. Так что, больному только и оставалось, смотреть на потолок, с причудливой лепниной, да разглядывать светлые обои, разукрашенные цветочными букетами да причудливыми узорами. Кричать, требуя, чтоб хоть кто-то выполнил такую простую просьбу, как принести воды, не хотелось. Кононову весьма реалистично представилась картина, как он, беспомощный, кричит, некем не слышимый, и это показалось настолько унизительной картиной, что такая идея была мгновенно отвергнута.
К чести прислуги, о больном хозяине она не забыла. Дверь бесшумно отварилась и в неё вошла пожилая женщина в строгом, чёрном европейском платье с юбкой до пола, Марта - гувернантка, которая осторожно ступая, несла тонкостенный, стеклянный стакан, до краёв наполненный прозрачной жидкостью. Чинно прошествовав через небольшую спальню, она подошла к постели. Присела на стул, подсунула левую руку под подушку, и на удивление легко, и ловко, подняла Владимира так, что он принял сидячее положение. И не пролив ни капли, поднесла стакан к губам больного.
"Пейте, Александр Юрьевич.
– сказала немка на чистейшем русском языке, без каких-либо намёков на акцент.
– ну и напугали вы нас всех. А ведь я вас предупреждала, что эти английские шарлатаны вас только покалечат. А вы мне не верили. Хорошо, что Михаил Николаевич появился сразу, как только вы уехали из дома. Вот он, узнав, куда вы направились, помчался следом за вами, да вовремя ворвался в эту дьявольскую пыточную, где вас истязали эти знахари. Когда поправитесь, обязательно поблагодарите этого молодого человека за своё спасение".
Только сейчас, Владимир понял, что говоря Александр Юрьевич, эти люди обращаются именно к нему. И эта затянувшаяся галлюцинация, является реальностью. Благо от этого понимания не начались судороги, или того хуже, калейдоскоп из взрывающихся эпизодов чужой жизни. Подавив в зародыше нахлынувшие эмоции, Кононов еле удержался от ненужных вопросов. Володя понимал, что озвучь он их и на его дальнейшей дееспособности поставят большой, жирный крест. Конечно, был шанс, что это всё же затянувшийся бред, рождённый мозгом после воздействия наркоза. Но лучше поосторожничать в бреду, и после, когда весь это "балаган" абсурда будет окончен, весело над ним посмеяться. Желательно в одиночку, никому о нём не рассказывая.