Контрапункт

Любецкая Татьяна Львовна

И слышу классический ответ: «Это он нечаянно… Да и нужно было дать, чего стесняться-то!..»

Я внимательно смотрю на соседа: интеллигентная физиономия, пенсне, он не отрывает жадного взора от поля, и глаза его наливаются кровью.

Но вскоре один из витязей коломяжских свирепо «ковыряет» Бутусова, и «интеллигент» визжит: «Безобразие! Это не футбол…»

Аксиома – спорт немыслим без соревнования, но правилен ли отсюда вывод – выиграть во что бы то ни стало, каким угодно путем, хотя бы передергиванием, хотя бы жульничеством?

Куда девалось товарищество спортсменов, почему такое озверение и озлобление?

Патриотизм к своему спортклубу должен перешагнуть через черты своего

поля и научиться хотя бы уважать тех, кто носит другой ярлычок в единой спортивной семье…

Игра в «Унитасе» – это было уже приобщение братьев к настоящему футболу, к футболу с регулярными тренировками, в постоянной команде, с постоянной формой – футболки в красно-белую вертикальную полоску и синие трусы – и регулярными матчами на первенство Петербурга…

«Конечно, вполне естественно стремление игроков попасть в высшие команды или сборную, но это не должно быть целью тренировки, а лишь приятным результатом оценки ее.

Тренировка ради совершенства у нас пока еще совсем не познается…»

Вполне ли познали такую тренировку спортсмены наших дней?..

ГЛАВА 4

Как ни были преданны братья футболу, а с наступлением зимы с ним приходилось прощаться – увы, эра закрытых полей тогда еще не наступила, – и начинались коньки, хоккей, лыжи, причем с марта братья, «страдающие» гелиоманией, катались в одних трусах и, понятное дело, не простужались никогда.

В конце концов, однако, читателю может показаться, что герои этого рассказа ничего не делали, только резвились да развлекались, отдаваясь всецело спорту.

А между тем была еще и гимназия, ставшая для них прекрасной ареной протеста, бунта против косности и общепринятости, против всего, что казалось им вздорным, ненужным, устаревшим. Словом, они порядком досаждали гимназической администрации.

«Мы были молоды, и все грехи молодости толпились в нашей душе, – вспоминает Виталий Андреевич. – Мы всё подвергали сомнению. И это взъерошенное состояние души, возникшее в годы детства, в годы предреволюционной России, пронесли в свою юность, молодость и, где только могли, продолжали эпатировать носителей обывательщины и мещанства.

Мы с наслаждением бросались в словесные битвы, подкрепляя их артиллерией опрометчивых поступков. И только для того лишь, чтобы эпатировать буржуа, были в состоянии зимой, в трескучие морозы, бегать в гимназию в одних гимназических курточках, без фуражек. А заодно – и эффект закаливания».

Во время исполнения «Боже, царя храни» учительница пения неизменно отмечала, что рты «этих несносных двойняшек» Аркадьевых презрительно сжаты, а значит, хор беднее на два голоса. «Почему не поете?!»– «Слуха нет». «Неважно, все равно нужно неть», – говорит учительница и стоит около братьев до тех пор, пока те не начинают сдавленно мычать нечто невразумительное.

На уроках закона божьего – им было уже лет но четырнадцать – они постоянно терзали священника вопросами: «Если бог так всемогущ, то почему он не уничтожил дьявола? Почему не создал людей такими, чтобы они не поддавались искушениям? И что это вообще за „работа“, если один из сотворенных им ангелов взбунтовался и „докатился“ до дьявола?» Терпеливо и с затаенной неприязнью священник отвечал, что мудрость всевышнего непостижима для человека, и… вызывал в гимназию отца. Беседовали трое: директор, священник, отец. Дома Андрей Иванович в лицах изображал эти «душеспасительные» беседы, и весь аркадьевский муравейник умирал со смеху. Больше всех, конечно, виновники представления.

За атеистический бунт над братьями неоднократно нависала угроза исключения из гимназии. Но отец – личность в Петербурге

известная, к тому же он устраивал для гимназии льготные посещения театральных спектаклей – всякий раз кое-как улаживал эти «недоразумения».

Чем меньше близнецы нравились администрации, тем более почитались соучениками-гимназистами.

Известные «живописцы» и «футбольщики» – самые загорелые, самые атлетичные, неизменно защищавшие честь гимназии на художественных выставках и состязаниях по футболу, – братья всегда были в центре внимания, в густой сутолоке сверстников. Вокруг них вечно кипела дискуссия. Спорили обо всем: о цели жизни, о счастье, о красоте и справедливости. Причем Виталий в полемике, как правило, предельно категоричен, он не признает компромиссов, нюансов и штрихов, Борис же чужд какого бы то ни было максимализма и склонен к мягкой и терпеливой аргументированности. Тем не менее бьются они всегда плечо к плечу – расчленить в полемике их невозможно. Они смелы, логичны, оригинальны, так что победа, как правило, за ними.

Казалось, отводить душу они будут на уроках гимнастики. И поначалу мальчики ждали их, предвкушая раздолье и раскрепощение спорта. Но ничего общего со спортом, тем более с раздольем уроки гимнастики не имели. Напротив, они были затянуты в жесткие рамки формализма.

Их вел офицер, выпускник офицерской гимнастическо-фехтовальной школы, который даже не считал нужным облачаться в спортивный костюм. Его уроки – это бесконечная выправка и строевой шаг. Правда, раз в неделю в уроки входило и фехтование, и прослышавшие об этом братья вновь попробовали было возликовать – они будут драться на шпагах! Но уроки фехтования как две капли воды оказались схожи с уроками гимнастики: многочисленные повороты, салюты и выполнение приемов без партнера – короче, никакой игры, ничего общего с поединком. Было неинтересно, тоскливо, и отводили душу они, как всегда, на воле, с мячом или же, по обыкновению, мороча своим сходством головы окружающим. В таких, например, представлениях: на дачном пляже в Удельном, искупавшись и гусю напудрив все тело песком, братья принимали позы известных античных статуй – два Аполлона, два Гермеса. И дачникам предстояло решить, которая из «копий» лучше, верней и вообще различаются ли они между собой.

Возвращаясь к рассказу о гимназии, следует, однако, признать, что все же были там и интересные для них уроки: рисования, истории, литературы и особенно географии. Уроки географии вел их любимый учитель – Александр Александрович Махначев. В отличие от большинства надутых, малоподвижных преподавателей, одним своим видом замораживавших гимназистов, Махначев – красавец со стремительной походкой – поощрял всякую непосредственность и живость в учениках. Он любил наблюдать возню ребят на переменах и даже был в состоянии давать дерущимся советы. Остроумный, веселый, уроки вел блестяще, общаясь с учениками без чиновничьей сухости, скупости и без видимых усилий владея их сердцами и вниманием. «Мы чувствовали, что ему радостно с нами, а нам – с ним. Это был какой-то праздник общения…»

Но в 1917 году они бросили четвертую казенную гимназию города Петербурга и поступили рабочими на фабрику, полагая, что в такое время рабочие нужнее, чем гимназисты.

Незабываемое впечатление юности.

«На митинге в Народном доме мы увидели Ленина. Как его слушали! Это было даже не выступление, а простой, деловой разговор с рабочими, с которыми у него общее, чрезвычайно важное дело… Мы слышали много ораторов в те времена – все не то. Например, выступление Троцкого – риторика, игра в вождя, деланный пафос. А тут страстность, непримиримость к врагу и в то же время доверительная, интимная близость с аудиторией. Не слушать его было просто нельзя».