Конюхофф
Шрифт:
Только во сне его заметил Бог, иногда сочувствовавший чужому одиночеству, похожему на собственное. И почти неуловимыми, как инфлюэнца, намёками дал понять, что никогда сухопутный человек не постигнет великую душу океана, никогда не окажется с ней на равных, сколько бы в неё ни плевал. Слишком велика для него эта стихия. Ему, слабому, короткоживущему, понять бы тех, кто его окружает…
Но проснувшись, Тео, разумеется, всё забыл. Только болела голова в парнике Мексиканского залива.
Кипевшая в кастрюльке похлёбка на языке запахов подсказала капитану, что еда готова, как бы океанский бриз ни старался унести аппетитный
Но вскоре пришлось отвлечься. Похоже, барометр не врал, обещая шторм. Солнце чаще скрывалось за быстрыми облаками, чем показывало свой сияющий лик океану. Волнение, а с ним и качка усилились так, что человек, даже присев на полубанку, с трудом удерживал равновесие. Тео пришлось немного подвинуть рею вправо. Так, казалось, яхте уже не грозило опрокидывание.
Однако не успел отважный одиночка проглотить и две ложки варева, уже совершенно не ощущая вкуса, как резкий удар ветра в паруса и опасный скрежет корпуса заставили его броситься к рулю. Опыт и приборы показывали, что он выдерживает правильное направление. Вот-вот должен был показаться африканский берег. Только крепчающий ветер устроил с волнами какой-то хаотический танец. Курс яхты менялся поминутно. И в эти минуты всё меньше умещалось секунд, в которые Тео фон Конюхофф мог бы перехватить хоть малую толику необходимого удовольствия в виде овощной похлёбки.
Вытирая рукавом брызги с лупоглазого лица, мореплаватель уже подумывал: не пора ли сворачивать мокрые паруса и обречённо отдаться на волю волн? Он уже подумывал совсем забыть о еде и выплеснуть содержимое кастрюльки рыбам, пока оно не разлилось по крохотной каютке, как вдруг послышался скрипучий деревянный голос:
– Закрепи руль на румб с четвертью влево от зюйд-оста и ешь спокойно. Ветер устанавливается постоянный.
Тео вздрогнул и немного вспотел. Оглянулся. Охватил взглядом все доступные ему триста шестьдесят градусов. Только он и яхта со всем содержимым, море и небо. Ни рыб, ни птиц. Тео даже усмехнулся, пережив немного испуга. Он вспомнил последнюю статью о самом себе, напечатанную в «Гамбургер альгемайне», где журналист пять раз употребил фразеологизм «опыт подсказал капитану». И даже пробормотал:
– Значит, со временем опыт начинает подсказывать вслух.
– И я, - тут же послышался какой-то уже другой голос, резкий, металлический.
Поёживаясь от страха и одновременно усмехаясь, Тео подвинул руль на румб с четвертью и закрепил. Удивительно, но целых полчаса яхта стремительно неслась по волнам, уже не виляя влево-вправо, и Тео успел доесть похлёбку, облизать ложку, вскипятить небольшой чайник и напиться бодрящего мате.
Набранные шикарные узлы скорости позволили Тео уйти от настоящего шторма, всё-таки накарканного старым барометром, но разразившегося уже где-то за спиной у мореплавателя. Перескакивая с волны на волну, гарцуя на вираже, где Атлантический заворачивает в Индийский, Тео всё-таки обогнал итальянца на чуть-чуть и под аплодисменты публики и флагов на Кейптаунском пирсе отдал концы портовым мальчикам вторым, следом за англичанином.
Во время двухдневного отдыха, пока технический состав команды германского гонщика приводил в порядок повреждённую за время пути яхту с такелажем и парусным вооружением,
И поэтому капитан «Глории Лабор» отправился на консультацию к психологу команды, которым служил профессор Берлинского университета Курт Левин, уже две недели живший за счёт спонсора в лучшей кейптаунской гостинице «Амбассадор».
Усевшись в удобное кресло, посверкивая выбритыми до блеска загорелыми скулами, благоухая кёльнской туалетной водой, Тео зачем-то огляделся по сторонам, словно был в океане и опасался неизвестно чего неизвестно откуда, и шёпотом сказал:
– Профессор, на последнем участке маршрута я начал слышать какие-то голоса.
Курт Левин поправил очки на переносице, пригладил редеющие волосы и уточнил:
– Какие голоса, капитан?
– Не знаю.
– То есть незнакомые?
– Абсолютно незнакомые, профессор.
– Значит, кто-то в Плимуте тайно пробрался к вам на борт и только у самого Кейптауна решил вам открыться.
Тео, имевший мало опыта общения с психологами, даже задохнулся от возмущения, словно несущийся навстречу свежий ветер вдруг резко сменился полным штилем с запахом аудитории. Очевидно, психолог команды даже не удосужился взглянуть на «Глорию Лабор»,
– На моей посудине негде спрятаться, герр Левин.
Для лучшей ориентировки в устройстве яхт профессор Левин бросил несколько быстрых взглядов на свой номер. .
– Даже… э-э… в стенном шкафу?
– На моей посудине нет стенного шкафа, а также туалета, ванной комнаты и балкона, - просветил мореход учёную сухопутную крысу.
– Очень хорошо, - кивнул профессор Левин, не показывая виду, что в действительности всё очень плохо.
– Попробуйте описать услышанные голоса.
– Один такой скрипучий деревянный, а другой звонкий железный, но слегка тронутый ржавчиной.
– О, а вам не чужды поэтические метафоры, герр капитан, - улыбнулся профессор.
– Но голоса, я надеюсь, были неразборчивыми?
– Нет, как раз очень разборчивыми. Один даже дал мне весьма дельный совет, благодаря чему мне удалось поймать хороший ветер и выбрать наилучший галс.
Тео фон Конюхофф, как законченный аутист, был, конечно, не в курсе достижений современной ему науки, даже психологии. Откуда ему было знать, что профессор Левин относился к новомодной школе гештальтпсихологии, все явления человеческой психики объяснявшей законами физики.
– Значит, у вас внезапно заработала сломанная рация, немножко поработала, в случайной передаче давшая ценный совет, а потом опять сломалась, - предположил Левин.
– Моя рация способна передавать только некий писк, представляющий собой азбуку Морзе.
– Значит, это было радио на проезжавшем мимо пароходе.
– Никаких пароходов мимо не проезжало, профессор. А голоса звучали совсем рядом.
– А мог кто-нибудь упасть с парохода, проезжавшего накануне, и дать дельный совет, цепляясь за спасательный круг где-нибудь неподалёку?