Корабль
Шрифт:
Наш путь виделся мне нескончаемым. Тёмный узкий коридор всё уходил куда-то вдаль, а затем стал извиваться и закручиваться, как змея. Спустя некоторое время я ощутил резкий подъём, который привёл нас на следующий уровень, и мы тут же ступили в огромную толпу. Мой проводник свирепо выкрикнул: «Прочь с дороги, отребье!» В тот же миг все расступились, стал виден проход, и притеснитель потащил меня дальше. Я стал внимательно изучать новое пространство и напряжённо оглядываться по сторонам. Мне предстала поистине душераздирающая картина. Окружавшие меня люди были доведены до такой гнусности, что слёзы невольно проступили в моих глазах. На этих несчастных вовсе не было никакой одежды, так что их истерзанные тела явились мне неприкрытым отражением их суровой жизни. Невероятно худые, они были сплошь покрыты язвами, гангренами и гниющей плотью. Их жилища походили на норы, и многие из них были битком набиты больными и умирающими. И хоть весь видимый сброд лишь отдалённо напоминал людей, во мне проснулась мучительная жалость к ним. Меня также мучил вопрос о том, какая сила смогла загнать такое количество людей в беспросветный мрак и низость, ведь не сами они пожелали уподобиться безвольному скоту…
Следующий этаж не показал мне ничего нового. Всё та же безвольная чернь, а также вездесущие нищета и страдания. Проводник увлекал меня всё дальше и выше, и перед моими глазами стали мелькать абсолютно разные люди и разные условия их жизни. Каждый этаж представлялся мне обособленным, уникальным мирком, по непонятным причинам соединённым в нечто целое, встроенным в общую систему. Единство ощущалось на каждом шагу, но мне всё же никак не удавалось понять, как столь разнородное может образовывать целостность.
Время от времени я забывался, впадая в мысли и нелепые фантазии, которые одни лишь были в силах хоть как-то объяснить всё вокруг, придать этому разумный вид и отвлечь меня от ни на секунду не покидавшего ощущения страха перед тем, что ожидает меня в конце намеченного проводником пути.
Иногда я вскидывал голову и, оглядываясь, оказывался захвачен неподдельным интересом к людям, которых мне удавалось увидеть. Некоторые из них были до глубины души грустными. Их лица выдавали всю тяжесть нависшего над ними мрака. Но самым важным было то, что я чувствовал некое родство, сближавшее меня с этими несчастными. В их медленном, горестном тлении, в их поникших глазах виделось потухающее пламя. Вид этот невольно наводил тоску и на меня.
На нескольких последующих этажах моему взору представали так же люди недалёкие, столь же по-детски наивные и не искушённые в борьбе за свои жизни, как и бедняги на нижних уровнях. Их состояние уже не было столь плачевным, и тем более сносным казалось оно им самим. В них не видно было той тоски, что так оценил я в людях внизу. Наоборот! Можно сказать, что они были счастливы. И сколь странным ни казалось бы мне их довольство жизнью, с их бледных лиц не сходили глупые улыбки. Эти люди возбуждали во мне не сострадание, а нечто совершенно иное. Чувство это подкралось ко мне незаметно, и так же незаметно оно завладело моим сердцем. Презрение сдавливало мне горло, когда я смотрел на их довольные лица.
Чем выше я поднимался, тем лучше было устройство жизни заключённых неведомой силой в этой коварной ловушке существования людей. Они были всё более похотливыми в своих требованиях, которые, нужно признать, с лихвой удовлетворялись. Уж им-то точно я ни в чём не мог посочувствовать, разве что только в их глупости. Вся эта тяга к удовольствиям и излишествам, которыми был пропитан здесь даже воздух, возбуждала во мне гнев и негодование. Эти господа не то что ни в чём не нуждались, они в полной мере пресыщались всем, чего можно было только пожелать. Всё их счастье было гнилым и плотским, без заявки хоть на какую-нибудь осознанность жизни и разум. Поистине это были те же животные, что и на нижних этажах, но откормленные, ублажённые и пошлые до жизни, не видящие пред собой ничего, кроме кормушки и сиюминутной эйфории. От нескончаемого наплыва красок жизни и разностей кружилась голова, но неизвестный волок меня дальше, мимо распростёртых изысканных хором, роскошность которых никак нельзя было сопоставить с виденным ранее. Сквозь щели приоткрытых дверей, испещрённых и прорисованных изящными контурами, виднелось, как на широких кроватях с позолотой, усыпанной драгоценными камнями, пребывали в невозмутимом блаженстве самые развращённые и испорченные наслаждением из людей.
Мне стало тошно, и, отведя взгляд, я наткнулся на безмерно утешительное для меня зрелище. Из пестрящих блеском помещений открывался вид на море. И хоть море было едва разглядеть, для меня вид этот был невероятен. Мне даже почувствовалось, что я был овеян ветром, сбежавшим из этих прекрасных сказочных вод. Я наполнился неудержимым желанием бежать отсюда прочь, и желание это заставило моё сердце биться быстрее. В тот миг у меня появилась надежда. Теперь я видел, что это место не ограничивается одними лишь кошмаром, потребительством и страшно узкими, душными, тёмными коридорами. С того момента все мои мысли были поглощены жаждой встречи с этим мимолётно увиденным простором, что представился мне единственным уголком свободы, сокрытым посреди лабиринтов мрака и похоти.
Страж, как его, вероятно, следовало называть, отдёрнул меня, застывшего в фантазиях, и потащил дальше. Теперь он был виден мне во всей красе. Высокий, стройный и темноволосый, он был облачён в военную форму. Каменное лицо вкупе с серыми глазами, смотрящими будто сквозь тебя, обескураживало и делало беззащитным. Он заволок меня на последний этаж и втолкнул в широкий зал. Тотчас же я был ослеплён блеском нескончаемых нагромождений из драгоценных металлов. Я устремил свой затуманенный взор перед собой, и когда глаза понемногу привыкли к яркому свету в помещении, я разглядел, что в центре находилось побитое и искажённое временем седалище, на котором красовался смазливый паренёк с потрёпанной короной и всем причитающимся. Светлые волосы, тёмные карие глаза, нежная кожа и упитанное лицо вырисовывали его образ. С глупой улыбкой на лице и слегка приоткрытым ртом он застыл, выслушивая какую-то нескладную нелепицу от одного из его приближённых. Некоторое время я глядел на него. Меня заинтриговали эмоции, пробегавшие словно молния по его лицу. Быстро сменяя одна другую, они вызывали во мне опасение. «С этим парнем что-то не так. Он явно не в себе», – подумал я тогда. А пугало меня во всём этом то обстоятельство, что его улыбка в считанные мгновения сменялась то надменной, презрительной гримасой, то опечаленной миной, то жестокой насмешкой, и все эти эмоции бороздили на его лице, стирая
Вместе с убогими мужчинами стояли не менее противные, с ног до головы разукрашенные леди. Сразу бросалось в глаза, как увлечённо они что-то обсуждали. Каждая пыталась, в ущерб остальным, как можно правдоподобнее искривить своё лицо в гримасе удивления или досады, чтобы пролить свет на волнение, вызванное в ней очередной сплетней. Недалеко ушли и мужчины, которые всё норовили сразить друг друга какой-нибудь дилетантской чушью и наигранным остроумием. А какие лица они при этом делали! То была неописуемая игра жестов и намёков, подковёрные страсти во плоти! Они напрягали брови и двигали ими, прикрывая то один глаз, то другой, хмурились, кивали, размахивали своими пухлыми ручонками, пытаясь подчеркнуть особый смысл вещей абсолютно бессмысленных. Таков был контингент. Ну и конечно же, глыбы в военной одежде, охранявшие всю эту свору, также были там. У особой строгости их лиц могли быть две причины, и обе они казались мне весьма правдоподобными. Первая заключалась в том, что они, по большему счёту, являлись циркачами, достойными всей остальной публики. Уж очень много кичливости выражали их лица. Вторая вероятная причина объясняла всё не хуже первой. Скорее всего, в стражи набирали самых отсталых. Этим живым автоматам и впрямь нечего было выражать, кроме тупой суровости камня, которому по природе чуждо всё человеческое. Но говорить они всё же умели, тут было не поспорить. Может, и не все были способны на это, но мой сопроводитель – без сомнения, ведь он сказал своему повелителю спустя некоторое время после нашего прихода: «Мой Инэптас, у нас новичок». Сказано это было в тот самый момент, когда сидевший на троне парниша наконец дослушал своего прислужника. По всей видимости, как раз этого и дожидался страж, боясь лишний раз побеспокоить своего капризного Бога. И как выяснилось далее, он не ошибся в своих опасениях, Инэптас весьма неохотно отвлёк своё внимание от слуг. Его лицо исказило презрение, а глаза, сверкнув, оглядели сначала стража, после чего уставились и на меня. Какое-то время он так и глазел на меня, находясь в непонятном оцепенении, после чего махнул рукой своему слуге, и тот подал ему золотистый бокал. Его глаза снова въелись в меня и он сказал: «Новая кровь – всегда хорошо!» Отпив немного из бокала, он продолжал: «Ну что ж, не стар! Разве что худ… Думаю, для мытья палубы сойдёт. Корабль принимает вас». Сказано это было, впрочем, как и всё остальное, с неприкрытой усмешкой. «Как вы сказали? – спросил я растерянно. – Корабль?» «Закрой свой рот, – молниеносно отрезал стражник. – Инэптасу можно задать вопрос, только если он того пожелает». «Не беда, притерпится, – нахмурившись, но всё с той же усмешкой сказал Инэптас. – А теперь за работу!» Я снова был схвачен и уведён.
2
На этот раз переход был мной почти не замечен, и, быстро кончившись, лабиринты коридоров выпустили меня наружу, на чистый воздух, а страж тотчас скрылся за захлопнувшейся дверью. Принявшись осматриваться, я обнаружил перед собой огромную палубу, заваленную кучей нагромождённых друг на друга коробок и людей. Со стороны всё это напоминало беспрерывное кишение муравьёв или, скорее, измождённых, вымученных чрезмерным копошением червей. Скучное зрелище тотчас оттолкнуло меня, и, ища взглядом спасения, я поднял голову и был потрясён увиденным. Я замер в восхищении, оказавшись поглощённым безграничной голубой далью. Волнение перебило дыхание и спутало мысли. «Поразительно, что как далеко бы ты ни всматривался в эту красоту, ей всё же не будет конца…» – подумал я и устремил затем свой взгляд вниз, влекомый желанием увидеть не менее прекрасную синюю ширь. К моему большому огорчению, море лишь слегка показывалось за снующим скоплением разнородного хлама. «Ах, если бы не это судно и его борт, они всё портят!» – с печалью в сердце проговорил я про себя.
Так как страж оставил меня одного, я решил воспользоваться выкинутым судьбой на мою долю случаем и зашагал вперёд, охваченный жаждой подойти поближе к краю, чтобы получше разглядеть море. Однако некто окликнул влекомого миром, не успей я сделать и шага: «Молодой человек! Куда это вы собрались?» Не зная, что делать в подобном положении, я замер. «Может, это он вовсе не мне? Ну право, почему нельзя оставить меня в покое! Нужно было скорее уходить в ту же минуту, когда я оказался предоставлен сам себе! Видимо, теперь придётся расплачиваться за свою бестолковость…» «Да-да, юноша, это я вам. Обернитесь и обнаружьте меня прямо позади вас», – наверняка распознав мою реакцию, прибавил он. Повернувшись, я увидел шагах в одиннадцати от себя мужчину среднего возраста, среднего роста, и если бы можно было описать лицо словом «средний», то именно так я бы и поступил. Прямой как палка, он был воткнут в землю, и ветер, трясший меня из стороны в сторону, не оказывал на него никакого заметного влияния. Будто не существовало вовсе ветра, и Корабль не покачивало то туда, то сюда – так стоял он. Вдобавок ко всему его форма и фуражка вызвали во мне необъяснимые отторжение и неприязнь. Не понравился он мне сразу, от этого господина веяло какой-то душной казёнщиной, пропитывавшей весь его образ, а губы будто выжидали своего часа, чтобы воскликнуть: «Разве не является жизнь работой? А работа радостью? А наивысшая радость не заключается ли в том, чтобы работать сообща и на благо других? Может ли вообще человек прожить без работы? А если и может, то смеет ли называться человеком?! Служение есть отрада человека! Служение чему-то большему, чем он есть сам по себе, – это отрада человеческой, раболепной души!» «Ох уж эти люди, не знающие, что же на самом деле важно! Сорванцы, сбивающиеся в кучи послушной черни и превращающие жизнь друг друга и всех остальных вокруг в формалистский тлен!» – сетовал я про себя.