Корабли Санди
Шрифт:
— Дома я всегда мою, — пояснил он.
— У тебя есть сестренки и братишки? — спросила Виктория Александровна.
— Нет. Один я. Была сестра — умерла. Не уберег я ее… простудил. Теперь бы ей десять лет было.
— Она давно умерла?
— Давно. Ей было четыре годика.
«Не уберег!.. Уму непостижимо. Взял ответственность на себя».
— А где работают твои папа и мама? — спросила Виктория Александровна и поняла: вот его больное место — родители.
Ермак весь сжался, будто она замахнулась ударить. Было ясно: мальчик стыдился за родителей и любил их, какие бы они ни были.
— Мама работает в гостинице, — пояснил мальчик — а папа… Он сейчас ищет подходящую работу. — Ермак мог бы добавить, что, сколько он помнит отца, тот всегда занят тем, что ищет подходящую работу, но, видимо, ему никакая работа на подходила. Но Ермак этого на сказал.
— Какая у него профессия? — не удержавшись, спросила Виктория Александровна.
— У папы незаконченное высшее образование… Он учился в трех институтах, а потом дедушка с бабушкой умерли, и папа не закончил института по семейным обстоятельствам.
«Как часто он это повторял, что сын запомнил наизусть!» — Ну вот, все убрали. Спасибо. Пошли, ребята, ко мне, — сказала Виктория Александровна вслух.
Ребята сели рядышком на тахту, мама — в кресло. Рядом на низком столике красовалась ее гордость — подарок Санди: белый корабль с алыми парусами.
Ермак смотрел на него не отрываясь.
— Санди! И это ты сделал?
— Да. К маминому рождению. Хочешь, тебя научу? И ты будешь делать такие же корабли. Не так уж трудно. А как интересно! Меня дедушка научил. А я тебя научу.
— А настоящую лодку ты сумел бы сделать?
— Конечно, только надо правильные чертежи. Можно попросить дедушку…
— А вы работаете в глазной больнице? — обратился Ермак к Викторин Александровне.
Вот он из-за чего пришел!
И все же он любил Санди. Это было заметно. Любил за его жизнерадостность, наивность, доверчивость, ребячливость — за все то, чего не было у него самого. Но кто же у него это отнял?
Виктория Александровна рассказала о враче, окулисте Екатерине Давыдовне Реттер, и обещала, что попросит осмотреть девочку.
— Откуда ты знаешь эту девочку? Расскажи о ней, — попросила Виктория Александровна.
Ермак нерешительно взглянул на нее. Опять та нее настороженность. Как трудно ему поверить в доброе отношение!
— Я ее всегда знал, — уклончиво ответил Ермак. — Ее звать Ата. Ата Гагина. Она хорошая. Мальчишки дразнили ее… Им было смешно, что Ата такая вспыльчивая. Она поэтому дралась с ними.
— Дралась… слепая?
— Она отчаянная. Бежит напролом, хоть и не видит.
— Неужели не ушибается? — ахнул Санди.
— Она чувствует, где столб или другой какой предмет, и на бегу уклоняется. Иногда, конечно, ушибается. Но она не боится ушибов. А в интернате ее не понимают. Взяли в тиски. И она взбунтовалась. Все делает назло, по-своему. Это оттого, что она слепая. Если бы ей вернуть зрение, она стала бы совсем другой. Ее смотрела докторша. Говорит, что еще рано оперировать. Правда, давно уже смотрела. В прошлом году.
— Ата сирота?
— Д-да… Мать ее пропала без вести. Была бабушка, но Ата ее не любила. И мать не любит. Ата говорит: «Мне все равно, жива она или нет. Я ей все равно никогда не прощу,
«А ты умеешь…» — мысленно сказала Виктория Александровна. А вслух:
— Кто же устроил девочку в интернат?
— Горсовет и устроил. А комнату, где жила Ата с бабушкой, отдали одной семье. У них мальчишка очень больно дерется. Хоть бы ее не исключили из интерната. Со всеми воюет — и с учителями, и с ребятами. Пока ей прощают. Слепая. Там хорошие люди. Просто они не понимают, что Ата такая… свободолюбивая.
— Я договорюсь с доктором. И ты ее приведешь. Санди тебе скажет когда.
— Спасибо! Большое спасибо.
— Не за что. А теперь идите к Санди, ему не терпится показать свои коллекции. И прошу тебя, Ермак, приходи к нам. Это я тебя приглашаю. Не только Санди, но и я.
— Вы… приглашаете?
— Ну да, я.
Ермак переминался с ноги на ногу. Башмаки совсем развалились. Хорошо, что пока стоит золотая осень. Он что-то хотел сказать, но только благодарно посмотрел на нее. Внезапно Ермак подошел к кораблю с алыми парусами.
— Это очень красиво, — проговорил он грустно, — но алых парусов не бывает.
— Это у Грина… — начал было Санди. Ермак его перебил:
— Знаю, Санди, я читал. Но это только в книжке. А на самом деле у Грея не было бы возможности так сделать. Разве что такую вот игрушку.
— Это символ! — возразила Виктория Александровна. — Грин хотел сказать, что каждый может сотворить для другого чудо. Помнишь это место? — И Виктория Александровна процитировала наизусть: — «…благодаря ей я понял одну нехитрую истину. Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками. Когда для человека главное — получить дражайший пятак, легко дать этот пятак, но когда душа таит зерно пламенного растения — чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя».
— А почему же так редко это делают? — спросил; Ермак.
Виктория Александровна не сразу нашлась, что ответить.
Поздно вечером, когда Санди уже спал, Виктория рассказала мужу про Ермака.
Они стояли на балконе — была на редкость теплая октябрьская ночь — и смотрели на ночную бухту. Звезды наверху, звезды внизу.
— Как звать его отца, не Стасик ли? То есть Станислав, — спросил Андрей Николаевич. — Я знал одного Станислава Зайцева. Он как раз ходил из института в институт. Года два мы учились вместе на одном курсе судостроительного. Потом он отсеялся… Я, впрочем, тоже: увлекся авиацией. Что? Ах, этот Стасик? Это был типичный стиляга. И женился он на какой-то вывихнутой девице. Помнится, ее звали… не то Изабелла, не то Гертруда… Но это было давно. До рождения Санди. Интересно, что с ними сталось теперь?