Корень рода
Шрифт:
Когда Виталий приходил на ферму, Валентина старалась уединиться. Она уходила либо чистить коров, либо мыть порожние бидоны и подойники, а иногда тихо стояла в углу коровника, ни о чем не думая. Случалось, из избушки, откуда Виталий выносил бидоны, доносился беззаботный смех Ольги, и тогда сердце Валентины сжималось и ныло…
— Ты чо тут стоишь? — спросил Маша-Маша, заметив Валентину возле яслей.
— Тебя жду.
— Гы!.. — расплылся в улыбке молоковоз. — А чо, брат-то у тя жениться на Ольке будет?
— Пускай женится. Не жалко.
— Гы…
— Уйди, жених! — с тоскливым отчаянием сказала Валентина.
— А чо? Я могу…
— Сначала бороду вырасти.
— А чо — борода? На чо тебе борода? Без бороды лучше — бриться не надо!
Миша-Маша неожиданно сунулся к Валентине и обхватил ее, широкую и крепкую.
— Все равно женюсь! — сопел он, тычась дряблым лицом в ее грудь.
Валентина стояла, безвольно опустив руки, и тупо смотрела перед собой широко раскрытыми серыми глазами.
«Ох, если бы ты был настоящим парнем!..» — с горечью и обидой подумала она.
А Миша-Маша кряхтел:
— Теплая ты экая, мяккая… Ы-ых!..
Валентина встрепенулась, будто очнулась от тяжелого сна, глаза ее ожили, сверкнули раздражением.
— Отстань! Как теленок… Надоел! — она упруго отпрянула и резко оттолкнула от себя Мишу-Машу. Тот едва устоял на ногах.
— Гы… Сильная, стерва!.. Ужо погоди, обротаю!..
Валентина, не зная, что делать, куда себя деть, отошла к окну, взяла скребницу и стала чистить корову.
Миша-Маша исподлобья долго смотрел на нее маленькими раскосыми глазками, потом выругался и вышел на улицу.
Все бидоны были погружены, и Виталий уже перевязывал повозку.
— Ты где это гуляешь? Ждешь, когда все наготове сделают? — сказал он молоковозу. Гляди, а то и зарплату твою я получать буду.
— Тебя не просили! — огрызнулся Миша-Маша. — Я бы сам все сделал! — и, усевшись на телегу, ожесточённо огрел кнутом лошадь. — Нно, пшла-а!..
Старенькая каряя кобылка взмахнула хвостом, прижала уши и тяжелой рысью побежала по грязной дороге; забрякали бидоны, заскрежетали колеса…
Из избушки выбежала Ольга.
— От шальной! — она засмеялась.
Виталий взял ее за руку.
— Ну что, пошли домой?
В окошко коровника Валентина видела, как Виталий и Ольга брели к дому. Они о чем-то тихо говорили и шли так близко друг возле друга, что плечи их соприкасались.
— Благодать парню! — вздохнула Валентина. — И Ольге повезло… Пусть. Она — хорошая… Тоже в своем Малинине ничего, кроме овец, не видела…
…Павла не удивилась, когда Виталий сказал, что ему надо сходить в Малинино. Она только спросила:
— Один пойдешь?
— Зачем же один? С Олей. Ты уж завтра подои коров за нее.
— Коров-то подою… Больно уж скрута ты надумал…
— А чего тянуть-то?
— Да я ничего… А жить где будете? Здесь?
— Там, на центральной. Председатель же квартиру обещал подыскать.
— Чего — квартира? Поговорим-ко с отцом. Новый-то дом можно
— Это долго. Дом и вам еще пригодится. На будущий год всяко переедете.
— Ну, смотри сам…
На утренней дойке Валентина была необычно сумрачна, ходила по двору быстро, расплескивая молоко, гремела ведрами, по-бабьи грубо и резко ругала коров. Павла, молчаливо наблюдавшая за дочерью, не выдержала:
— Чего ты сегодня, как с цепи спущенная?
— А что я, хохотать должна? С какой радости? — рыкнула Валентина, ожесточенно вытирая тряпкой вымя коровы, отчего та беспокойно переступала ногами и настороженно косила на доярку фиолетовый глаз. — Да стой ты, падина лешаковая!.. — Валентина в сердцах ткнула корову кулаком в пах.
— Чего бесишься? Ежели что не по уму — сказала бы, а то злишься впусте!
— А чего говорить-то? О чем говорить? Вы без меня все решили. Все по-своему, будто меня и нету. Виталька женится, на центральную переедет, а Валька таковская, и в лесу поживет! — она зажала коленями подойник и быстро-быстро заработала руками; упругие струйки бились о жесть, молоко брызгало в лицо.
— Неладно говоришь, девка! — с легким укором сказала Павла. — Ежели бы ты замуж выходила — слова бы не сказали, где сприлюбится, там и живи!
— Замуж!.. За мерина я пойду замуж? Или за Мишу-Машу?
— Вот вернется Ольга, и поди ты в отпуск. Съезди в дом-то отдыха, на людей погляди…
— Да я, мама, с людями уже говорить разучилась!
— Ну, тогда не знаю.
— Во-от!.. Не знаешь, так тоже молчи… Уйду я от вас. Надоело все, — отрешенно сказала Валентина. — Живите вы здесь хоть век свой!..
— Пустое говоришь, девка! — вздохнула мать.
Валентина молчала: она сама знала, что говорит пустое.
Декабрь сыпал и сыпал снегом. Медвежья Лядина утопала в сугробах, которые голубоватыми острыми гребнями тянулись к самым крышам домов. Казалось, зима решила похоронить деревеньку, сравнять ее с окрестными полями, что расстилались по склонам холма.
В темные зимние ночи, как низкая, готовая вот-вот погаснуть, звезда, светился на горе одинокий желтый огонек. И, как звезда, он гас в морозной мгле, а под утро снова слабо мерцал на белой вершине холма, возвещая о том, что здесь еще теплится жизнь.
А на рассвете, будто из сугроба, поднимался над крышей Гоглевых белесый, с просинью, дым. Он медленно плыл мене опустевших домов, сползал в ложбину, редел и таял. Так редела и таяла с годами сама Медвежья Лядина. Ведь раньше и дымы струились над деревней густо и ложились в низине плотным, долго не рассеивающимся туманом.
Как и прежде, на проселке утром и вечером скрипели полозья: это бессменный Миша-Маша приезжал на хутор за молоком. И молчаливая Валентина опять помогала ему грузить на дровни тяжелые фляги. Потом скрип саней смолкал вдалеке, и невольно думалось, что эти звуки больше уж не потревожат первозданную тишину Медвежьей Лядины.