Коридор

Каледин Сергей Евгеньевич

– Тебе тогда было сорок лет? – наивно спросил Ромка.

– Кто тебе сказал такую чушь?! – вздернулась тетя Оля. – Мать? Чем заниматься сплетнями, лучше бы сы­на воспитывала! Мне было неполных тридцать восемь, но мне их никто не давал.

– А почему у дяди Гены отец попом работал? – спросил Ромка, чтобы отвлечь тетю Олю от гнева.

Тетя Оля с неудовольствием прервала рассказ о за­мужестве и долго объясняла племяннику, что, во-пер­вых, не поп, а священник, во-вторых, бога нет, что Ром­ка знал давно и без нее в связи с Леной Шаровой, а в-третьих, несмотря на то что

отец Геннадия Анатолье­вича был священник, он был неплохой человек.

– Тетя Оля, ну, я пойду, – ангельским голосом про­нес Ромка.

Тетя Оля, погруженная в воспоминания, рассеянно кивнула.

Ромка заглянул к рыжим.

– Залазь! – крикнул Сереня. – Алик приехал, а те­бя все нет и нет.

– Вы уже обедали? – первым делом спросил Ром­ка. На огромной круглой сковороде лежали три котлеты и закостеневшие, подернутые желтым макароны. – Ты больше не будешь? Я доем?

– Лопай.

– А где Борька? – спросил Ромка, подчищая сково­роду.

– А-а, на дополнительные по английскому пошел. Да­вай по-быстрому, а то Алика опять увезут.

– Копилка где?

Сереня полез под кровать в тайник.

Побывки Алика Ожигина в Уланском год от года становились все короче: от пяти месяцев – в первые го­ды до нескольких дней – в последние. Каждый раз, ког­да Глафира возвращалась больницы, она начинала плакать, потому что все больше и больше догадывалась, что Алик в больнице не только кричит и бранится, и ле­чат его не одними таблетками, иначе почему у него с каждым разом зубов становится все меньше и меньше. Но надежд на выздоровление сына она все-таки не те­ряла и совала санитарам деньги, чтобы были повнима­тельнее к Алику. Работала она теперь день и ночь.

Во время редких побывок дома Алик ходил замедлен­ной походкой конца в конец коридора и просил у всех закурить, кто бы ни появлялся в коридоре: у Доры, у Ромки, у рыжих, у Александра Григорьевича и даже у Александры Иннокентьевны.

Александр Григорьевич от страха терял речь и заби­вался в комнату, откуда почти не выходил, пока Алик был в Уланском, Александра же Иннокентьевна каждый раз внимательно выслушивала сумасшедшего и отчетли­во, как нерусскому, теперь уже на «вы», потому что за время болезни Алик превратился парня в мужика, говорила: «Алик, вы забыли, я не курю».

Побывочный костюм Алика все дальше и дальше от­ставал от моды.

В последний раз по коридору замедленной ненор­мальной походкой бродил странный лысеющий, растол­стевший от лекарств человек в синем с белой ниткой до­военном костюме, доставшемся ему от убитого на войне отца, и в шляпе с высокой тульей и обвисшими от вре­мени полями.

Ромка постучал в дверь Ожигиных; Сереня прижал к животу копилку – кошку с бантом. Глафира Николаев­на лежала на кровати и храпела. Она теперь спала всег­да, когда бывала дома. Даже на кухню не выходила го­товить. Кроме своих подъездов она теперь мыла еще и поликлинику в Даевом переулке.

У окна спиной к двери сидел Алик. Перед ним стоял специальный станочек, на котором была распялена си­няя авоська. Кошель ее Алик успел связать в прошлый раз, а ручки доделать не успел, потому что кинул в мать табуреткой,

пробил ей голову и его увезли, замотанного в смирительную рубашку.

Сейчас Алик плел ручки. За окном гулюкали голуби.

– Дядя Алик, здравствуйте, – тихо, чтобы не про­снулась Глафира, сказал Ромка. – Мы деньги принесли за велосипед, как вы просили.

– Дай закурить, – сказал Алик, не отрываясь от авоськи.

Сереня поставил на стол кошку, полез за припасен­ными специально для Алика сигаретами «Ароматные».

– Мы возьмем велосипед, да? – шепотом спросил Ромка.

Алик продолжал вязать, пуская дым в сторону.

– Вы попробуйте, какая она тяжелая. – Ромка взял ео стола копилку и поднес к Алику: – Попробуйте.

– Дай, – сказал Алик, выхватил у него рук |ко-пилку и поставил на пол между ног.

Ромка с Сереней поняли, что сделка состоялась.

Кататься на велосипеде пошли во двор Уланского, самый большой двор в окрестностях. Двор в Уланском с неработающими фонтанами посредине был образован тыльной стороной Центрального статистического управ­ления и фасадом Министерства авиации. На фасаде Ми­нистерства авиации наверху в каменных нишах стояли каменные темно-серые шахтеры – мужчины и женщи­ны– с отбойными молотками на плечах, в руках и под мышкой. Назывался этот двор «Наркомат».

Сейчас наркомат был забит народом: уже неделю здесь снимали фильм «Застава Ильича». Снимали перво­майскую демонстрацию: мимо кинокамер по многу раз проходили толпы народа, освещенные ослепительными прожекторами.

Главный дядька, маленького роста, седоватый, с уса­ми, увидев велосипед, заорал, перекрикивая шум съемки:

– Рыжего мальчика на велосипеде – на фоне шах­теров! Быстро!

– Ехай! – приказал Серене другой дядька. – Вот от­сюда – сюда. Как я махну, так и поедешь.

Сереня забрался на велосипед и, тяжело проворачи­вая педали, на расплющенных ненакачанных шинах по­катился куда надо.

Главный дядька заставил Сереню проехать еще три раза, потом сказал «спасибо» и подарил покрасневшему Серене огромный воздушный шар, отобрав его у зеваю­щей молодой женщины демонстрации.

– Дяденька! – крикнул Ромка. – Давайте я тоже проеду. Я хорошо проеду!.. Честное слово!

Тот засмеялся, отобрал у демонстрации еще один шар и сунул веревочку Ромке.

Съе-мка тем временем собралась, сложилась, села в автобусы и уехала. Наркомат опустел.

Ромка с Сереней попеременно качали шины.

Шины накачивались очень медленно, а задняя, ка­жется, совсем не надувалась. Но зато велосипед был спортивный, с тремя передачами.

– Чей велик? – спросил Куреня, сын истопника дя­ди Кости, которого всегда ругала Дора, потому что в ра­бочее время в котельной он пил «простое вино», вместо того чтобы отапливать дом.

– Наш, – сказал Сереня, вытирая пот со лба.

– И Борькин, – добавил Ромка, учитывая отсутству­ющего второго брата-блнеца.

– А чего он покорябанный? И цепь ржавая? – за­вистливо сказал Куреня, сбивая истинную ценность ве­лосипеда. – Я б такой и задаром не взял. На фиг он мне! И шина спущена. А шары такие мне тоже на фиг нужны!