Коридор
Шрифт:
– Бабуль… Тут вот какое дело… Игорь-то, оказывается, мой брат…
Липа плюхнулась на диван.
– В каком смысле?
– В прямом.
– Ты хочешь сказать, что у Левы, у твоего отца, была связь с другой женщиной? – Липа сделала неприступное лицо.
– Угу, – кивнул Ромка.
– …Ты хочешь сказать, что в то время как твоя лать, жена Левы…
– Именно! Золотые слова! В то время как моя мать, жена Левы… А чего ты разбушевалась?! Игорь-то здесь при чем?
– Олимпиада Михайловна! – выкрикнул весь красный Игорь. – Поймите, мне
– Игорь только что мать похоронил, – добавил Ромка.
– Господи, бедный мальчик! – Липа всплеснула руками. – И что же теперь делать? Ромочка, что нам те-тгерь делать?.. И Лева ничего не знает!.. Давайте я позвоню ему.
– Погоди, бабуль, успеется. Лучше чайку попьем. А может, на уголок сбегать по такому случаю?
– Да я захватил, – Игорь достал «дипломата» бутылку коньяка.
Ромка присвистнул:
– Богато живешь, братан!
– Действительно, ведь он тебе брат, – задумчиво пронесла Липа, разглаживая ладонью сморщившуюся клеенку на столе. – Никак не могу свыкнуться с этой мыслью.
– А чего с ней свыкаться-то? – усмехнулся Ромка. – Ты погляди на нас. Даже ногти одинаковые. – Он взял Игоря за руку и показал Липе две кисти – свою и его.
– Одинаковые… Да… И глаза похожи, и волосы… Вот только нос у тебя Анечкин… Но это будет такой удар для Люси!..
– Брось, бабуль! Какой еще удар! Она отца терпеть не может!
– Не знаю, не знаю… Постой, Рома, но ведь если он тебе брат, значит, он мне внук?
– Ну, не совсем… Отец-то тебе зять. Притом бывший.
– Нет, ты что-то путаешь, Рома, – строго сказала Липа. – Раз тебе – брат, значит, мне – внук… Но я же не отразила его в завещании!..
– Переживет, – засмеялся Ромка. – Бабуль, ты с нами выпьешь за знакомство? Сосуды расширишь, давление уберешь. Давай!
– Ну, налей… Хватит, хватит… Но как же все-таки?..
– Бабуль, а чего ты вроде как недовольна? Новый родственник! Братан! Ништяк! Ништяк, Игорь?
– Ништяк, – неуверенно пронес старший лейтенант.
Липа отхлебнула коньячку, и видно было, что новый «внук», несмотря на то что он – результат мены зятя, ей нравится. И действительно, похожи с Ромкой.
– А ты к отцу вообще не ходи, понял? – Ромка положил руку Игорю на погон. – Не ходи. Чего тебе?.. Начнет нудить: почему, зачем, откуда?.. Да на кой он тебе! Брат – вот он! – Ромка хлопнул себя по груди. – Бабушка – вот она! Бабуль! Поцелуй его, а!
14. МАРЬЯ
На двери в пластмассовом пакетике висела карточка «Шукурова К. А.». Второй кармашек был пустой. | Ромка постучал, никто не ответил. Он постучал сильнее.
Потом осторожно приоткрыл дверь.
Посередине стоял круглый старомодный стол, покрытый зеленой скатертью с черным инвентарным номером на свесившемся углу. По обе стороны окна – кровати напротив друг друга, две тумбочки, два будильника, два шкафа – всего по два. Стульев,
Правая половина комнаты была обжитая: на тумбочке прислоненная к вазе фотография толстой девочки в старинной резной рамке. Над кроватью коврик с оленем.
В комнате никого не было. Игорь поставил торт на стол.
– Голяк на базе, – покачал головой Ромка и тут заметил в необжитом углу вплотную к шкафу маленький диванчик, наполовину заслоненный спинкой стула. На диванчике – толстую старуху. Старуха была в валенках, несмотря на май месяц. Старуха спала.
– Она? – шепотом спросил Игорь.
– Не-е, другая… Которая на двери.
Ромка подошел вплотную к диванчику, чтобы выяснить, где вновь поступившая Сокова Мария Михайловна. Тронул старуху за плечо, та что-то пробормотала.
– Извините, не скажете, где Сокова Мария Михайловна?..
Старуха зашевелилась, выкарабкиваясь сна; Ромка наклонился поближе и на сером отекшем лице заметил две волосатые бородавки: над губой и на подбородке.
– Игорь! – Ромка повернулся к брату и потыкал пальцем в воздухе над головой старухи. – Вроде она… Тетя Маруся!..
Старуха чуть дернулась, бормотнула что-то, приоткрыла один глаз, затем другой…
– Жоржик! – пророкотала она глухим басом. И заплакала, по-прежнему не меняя сонного на боку положения.
Ромка смотрел на двоюродную бабку, на ее неузнаваемое лицо, на мокрые от слез дряблые щеки и шмыгал носом.
Марья плакала, не шевелясь, не отирая слез, и они тоненькими ручейками текли по обеим щекам на подушку.
– вставай! – сморгнув слезы, бодрым голосом сказал Ромка.
Марья протянула вперед короткие, тяжелые, как у Липы, руки: – Тащи!
– Ну, как добралась? – спросил Ромка, когда старуха села.
– Живая, – прокряхтела Марья. – А это кто?
– Это Игорь. Помнишь, Липа тебе про него писала.
– Понятно, – сдержанно пронесла Марья.
– Мне вчера позвонили на работу, что тебя привезли, Игорь как раз на сессию приехал… Вот…
Марья спустила на пол растопыренные негнущиеся ноги в черных с белым клеймом валенках.
– Совсем села… Жоржик, очки подай. Ой, что это я тебя все Жоржиком? Ромочка! Ну-ка вон туда отойдите: взгляну… Похожи. Только у него задница поменьше будет, а у тебя совсем как у Левки. Ну, да не в заднице дело. Липочка-то чего же не приехала? На такси – так я денег дам.
– Забыла? Я ж тебе писал: умерла бабушка.
– О-ой, Липочка! – снова заплакала Марья. – Сестренка моя дорогая!.. Забыла, дура старая… Жду, думаю, приедет…
– Я тебе фотографию привез, похороны, как просила… На гляди. Плакать будешь, не дам!
– Плачь не плачь, теперь уж что?.. Вот она, моя милая! Худенькая-то какая стала.
Липа и правда стала последнее время щуплень-кая. «Изболелась-то как», – профессионально-сочувственно сказала Ромке в морге женщина, одевающая покойников. А она и не болела совсем – просто усохла.