Корни
Шрифт:
Миссис Брайант. Осточертело, говоришь? Это Сюзи-то осточертело, когда у нее и радио есть, и телевизор, и всякая всячина? Провалиться мне на этом месте, если ей осточертело!
Бити. Да, конечно, мы включаем радио или телевизор, или идем в кино — если там про любовь и про гангстеров, — но разве это не самый легкий путь? Мы на все согласны, только бы ничего делать не надо было. Что, не права я? Знаете прекрасно, что права. Образование — это не только книги и музыка, это еще значит задавать вопросы, все время задавать вопросы. Нас миллионы в стране, и никто из нас не задает вопросов, мы все выбираем
Джимми. Вот спасибо, здорово нас разделала, теперь знаем, какие мы!
Миссис Брайант. Коли он считает, что мы ни на что не годимся, так слава богу, что не приехал. Так-то! И нечего было ему приезжать.
Бити. Он вовсе не думает, что мы ни на что не годимся, он считает, что мы живем в таинственном общении с природой. Это мы-то — в таинственном общении с природой! А в самом деле, на что мы годимся? На что мы годимся, мама? Хотела бы я знать. Думаешь, мы на что-нибудь годимся? Ты ведь не веришь газетам, когда они пишут, что в наши дни рабочие главнее всех, — чушь все это! Какие уж там главные! Думаете, когда по-настоящему талантливые люди в стране принимаются за работу, они работают для нас? Как бы не так! Думаете, они не знают, что мы палец о палец не ударим? Когда писатели пишут, они не думают, что мы их поймем, и художники, когда рисуют, не думают, что нас это интересует, и композиторы сочиняют музыку не потому, что мы ее оценим. «Черт возьми, — говорят они, — массы слишком глупы, чтобы мы до них снисходили. Черт возьми, — говорят они, — если они не хотят прилагать усилий, нам-то о чем беспокоиться?» И что же нам остается? Певцы, что поют слащавые песенки, и авторы разных душещипательных книжек, и глупые фильмы, и женские журналы да воскресные газеты, и комиксы про любовь — вот что нам остается, а для этого от нас ничего не требуется, само идет в руки. «Мы знаем, где деньги лежат, — говорят все эти люди, — еще бы нам не знать! У рабочих они завелись, так дадим им то, чего они хотят. Хотят слащавых песенок и кинозвезд — пожалуйста. Хотят односложных слов — и это пожалуйста. Если им нравятся третьесортные вещи — ради бога! Это мы им дадим. Для них все сойдет, потому что они не просят большего». Весь подлый коммерческий мир оскорбляет нас, а нам хоть бы что. Да, Ронни прав — сами мы виноваты. Хотим третьесортного — вот мы его и получаем! Получаем! Мы… (Внезапно замолкает, словно прислушивается к своим словам. Потом поворачивается с восторженной улыбкой.) Слышите? Слышите? Я говорю. Дженни, Фрэнки, мама, я больше не повторяю чужие слова.
Миссис Брайант(вставая и направляясь к столу). Фу-у, хватит с меня, пусть поговорит немного, скоро ей надоест.
Остальные тоже усаживаются за стол и приступают к еде, едва слышно переговариваясь.
Бити(словно перед ней открылось видение). Господи, Ронни! Все-таки получилось, у меня получилось, я чувствую, что получилось, я начинаю сама, встаю на свои
Когда Бити произносит последние слова, шум голосов за столом усиливается. Что бы теперь она ни делала, они будут жить по-прежнему. Бити стоит одна, обретя наконец дар речи.
Занавес
Арнольд Уэскер. Виктор Розов
Арнольд Уэскер едва ли не самый популярный современный драматург Англии. Афиши и длинные рекламные щиты с названиями его пьес я видел во многих английских и шотландских городах. Я думаю, эта популярность идет от душевного и эстетического здоровья автора. Его пьесы, в отличие от многих других, заполняющих сейчас сцены мира, лишены истерической нервозности, психоза, эротизма. Уэскер рассказывает о нормальных людях естественным красочным языком. Нет ни жеманной позы, ни акробатического выверта.
И при этом остается глаз художника, его собственное понимание явлений жизни, индивидуальная манера письма.
Разумеется, интерес к пьесам Уэскер а определяется главным образом их содержанием. Вопросы жизни, которые его волнуют, видимо, волнуют в Англии многих.
В позапрошлом году мы с Александром Петровичем Штейном были в гостях у Уэскера. Драматург отмечал окончание своей трилогии и, узнав, что в Лондоне находятся его коллеги из Советского Союза, пригласил нас. Мы пришли, когда пирушка была в самом разгаре. В скромной квартире известного автора шум и гам был невероятный. Кстати замечу: Уэскер, живший всегда в рабочей среде, и сейчас не пожелал уехать из рабочего района Лондона. Квартира была битком набита гостями. Нас встретил молодой брюнет невысокого роста, можно сказать, парень, без пиджака, в расстегнутой белой рубашке, — это и был Уэскер. Через мгновение мы очутились в непринужденной веселой компании его друзей и сразу же почувствовали себя как дома. Радушие хозяина сказывалось во всем. И почему-то больше всего именно в этой непринужденности.
Уэскер был поваром, и, видимо, поваром не только в силу необходимости, но и по влечению сердца. Любовь к кулинарии осталась у него и сейчас — многие угощения в этот вечер он состряпал сам. И, надо сказать, повар он отличный.
Не хуже, чем драматург! Да и как часто он в своих пьесах прямо-таки смакует всевозможные детали кухни. А сами названия пьес — «Кухня», «Куриный суп с ячневой крупой», «Картофель ко всем блюдам»! Каково?
Случилось так, что этот день был днем моего рождения.
Разумеется, кроме Штейна, об этом никто не знал. Но вдруг, в разгар пиршества, хозяин сунул пальцы в рот и пронзительным свистом остановил праздничный шум. Затихло. И, к моему смущению, Уэскер громогласно заявил, что у меня сегодня день рождения. Штейн предал! И гости, возглавляемые хозяином, стали петь гимн, исполняемый по английскому обычаю в таких случаях. А Уэскер сказал мне: «Эх, жаль, не знал, я бы испек вам наш традиционный английский пирог к этому дню». Мы засиделись чуть ли не до утра. Говорили об искусстве, о культуре, о жизни. Разговор продолжался и на улице, около дома.
Уэскер горячий и энергичный общественный деятель — за это его очень любят в Англии.
Виктор Розов