Король-крестоносец
Шрифт:
Край здесь совсем иной, ни на что не похожий. Каждый, кто сюда едет, думает попасть к своим, а оказывается среди чужаков. Всем они отличны от нас, даже одеждой. Поверх шлемов наматывают кусок белой ткани, конец же спускают хвостом на шею, так что получается повязка – вроде чалмы! Говорят, это защищает от солнца, чтобы не обжигало затылок… Да кабы только это! Вчерашний франк или италиец обращается тут в галилеянина и палестинца. И зовутся они не по родовым своим вотчинам, а по землям, коими завладели здесь: графы Самаритянские, князья Тивериадские, владетели Вифлеемские. Женятся большей частью не на своих, а на сирийках да на армянках. Пуще того! Есть и такие,
О возвращении домой никто не помышляет, родиной почитают Палестину. И то правда, многие тут разбогатели, иной у себя сидел на двадцати душах, а ныне владеет целым городом, а то и двумя. Кому ж охота от богатства бежать! Богатство же здешнее берут оружием, рук не прилагая к земле, да и земля тут засушлива и бедна на диво. Лишь приморские края красивы и всякими плодами богаты, сама же Палестина – сущая пустыня, какую и во сне мудрено увидеть. Камни, камни, сплошные камни – и ничего иного. Поля вместо хлебов валунами усеяны, будто сатана назло Спасителю натащил их сюда со всего света. Духотища летом страшная – не продохнешь, воды мало, и в Иерусалиме достать ее труднее, чем вино. Мухи и прочий мерзкий гнус прокусывают насквозь, спасу нет, а по ночам донимает стужа. Простолюдины в здешних местах ленивые, трудиться страсть как не любят, даже скотину редко кто заводит, многие же целыми днями лежмя лежат прямо на улицах, на солнце нежатся, аж глядеть противно. Иногда только повелением епископа батогами сгоняют их на постройку церкви; домов же Божиих здесь поставлено множество, и предивных, красотою разве что с римскими сравнимых, а славнее всех, святостью и пышным убранством, – Храм Гроба Господня. Золота на церкви не жалеет никто, много у всех здешних этого золота, рыцари отнимают его у неверных, к которым оно приходит из Египта, а в Египте ему и счета нет. Из каждого похода, коли повезет, богатую привозят добычу.
Местные бароны без поживы жизни не мыслят, каждый хоть раз в году да старается сделать на язычников набег (они называют это «охотой»); выгоднее же всего грабить караваны паломников, идущих в Мекку, магометанский Рим, ибо множество даров богатых припасают они в пожертвование своим святыням. Покойный король на баронов сильно гневался за такие набеги, нынешний тоже грабежей не дозволяет, и можно бы пожить в покое, кабы не баронское самовольство. Ее подобает христианам в нарушение договора бесчинствовать разбойным обычаем по большим дорогам, однако король свое, а господа бароны – свое: не по королевскому наказу поступают, а по собственному разумению.
Первым среди здешних рыцарей должно помянуть Раймунда III, внука того самого Раймунда Тулузского, что некогда вместе с Готфридом Бульонским Иерусалим добыл. Он правит в Триполи и доводится дядей королю, который весьма его почитает. Рыцарь это благоразумный и рассудительный и в совете имеет первый голос. Хотелось бы мне к нему прибиться, да он отчего-то не по нраву пришелся королеве-матери, и сильно я опасаюсь, как бы она не обиделась, неблагодарным меня почтя, а пуще того – не разгневалась, ибо женщины тут большую силу имеют и многое
В неменьшей чести у короля и другой высокородный рыцарь по имени Вильгельм де Монферрат, а по прозвищу Длинный Меч; нынешней весною он станет супругом королевской сестры Сибиллы, и ходят слухи, будто король собирается уступить ему трон. Посему уже загодя многие к нему ластятся и осыпают дарами и комплиментами.
Далее идет Ибелин, владетель Рамы. Поначалу вроде бы за него собирались отдать принцессу Сибиллу, но потом женихом объявили Монферрата.
Тут же надобно помянуть и Ренальда, владетеля Сидона. Видом как есть магометанин, на христианина вовсе не похож – бороду отпустил, арабским лучше, чем латынью, владеет. Но рыцарь достойный, и при дворе его очень ценят.
Много есть и других, всех перечислить трудно. На новичков, что с родины приезжают, поглядывают свысока, словно на чужих, даже если они имениты. Многие же худородные вошли тут в большую славу оттого только, что деды их вместе с Готфридом и Раймундом брали Иерусалим. От сей даты ведут они свое родословие, да и всю историю. И какой-нибудь де Бруа ставится тут выше меня, Амальрика де Лузиньяна!
Правду сказать, поначалу пребывал я в Святой земле безо всякой чести, и было мне это в большую обиду, ибо я сызмала привык род свой в наиславнейших числить. Теперь же все изменилось благодаря милости вдовствующей королевы Агнессы…»
Гуго Смуглый грохнул палкой по столу так, что зазвенела посуда.
– Пусть возвращается! Как можно скорее! Немедля отпишите ему, чтобы возвращался!
– Почему? – ошеломленно спросил капеллан.
– Де Бруа ставится выше его! Сами слышали! Не потерплю!
– Благородный рыцарь Амальрик пишет, что теперь все переменилось…
– Бабьей милостью, тьфу! Я сказал: пусть возвращается!
В разговор вмешалась госпожа Бенигна.
– Супруг мой! Если Амальрик покинет Святую землю по вашему повелению, чести ему от этого не прибудет. Пусть уж лучше останется и на поле боя докажет, чей род выше…
– Вот слова воистину мудрые! – горячо поддержал ее отец Гаудентий.
Старый рыцарь глядел на них исподлобья, кривя губы. Кажется, они говорили дело. Но долго еще он гневно сопел, не в силах справиться с нанесенной семейству обидой.
Капеллан продолжал читать:
«…Как уже говорено было, женщины тут большую силу имеют, в обычаях же совсем отличны от наших благородных дам: вытворяют такое, за что у нас из города выгоняют, а то и к позорному столбу ставят, им же никто и слова в упрек не скажет. Однако они весьма красивы и разодеты пышно; правда, ни о чем, кроме нарядов своих да забав, не пекутся. Много я тут престранных вещей приметил, но о сем более не пишу, дабы скромности досточтимой матушки нашей не уязвлять. Скажу только, что жену отсюда лучше не брать.
О короле Балдуине писать неловко, да и невозможно, ибо возбраняется писать то, о чем и без того многим уже известно. Летами король юн и великую душу имеет, да такова, видно, воля Божия.
А султан Саладин…»
– Стой! – прервал чтение старый Гуго. – Прочитайте еще раз, преподобный отец, про короля Балдуина. Что-то я ничего не пойму.
– И я тоже, – призналась госпожа Бенигна.
Отчетливо и с большим тщанием капеллан по второму разу зачитал строки, относящиеся к королю, но это делу не помогло: никому не удалось догадаться, что хотел сказать Амальрик. Надо думать, пропустил случайно какое-то слово.