Король нищих
Шрифт:
— Отчасти. Во всяком случае, если бы оно касалось моего отца или брата, то вы обо всем знали бы раньше меня. Хотя даже вам, монсеньер, не всегда все известно. По крайней мере, так считаю я.
— Выражайтесь яснее! — резко ответил Ришелье. — О чем вы хотите говорить со мной?
— О девушке, которую вы знали под именем мадемуазель де Лиль, но которую в жизни звали Сильви де Вален.
— Звали? — переспросил, нахмурившись, кардинал. — Мне совсем не нравится это прошедшее время.
— Мне тоже. Она мертва. Ее убили ваши люди.
— Что?
Кардинал вскочил как ужаленный. Если только Ришелье не был
— Я жду объяснений. Кого, собственно, вы обвиняете? И в чем?
— Начальника полиции Лафма и бывшего офицера из ваших гвардейцев барона де Ла-Феррьера, монсеньер. Вы спрашиваете, в чем? Первый похитил прямо из вашего замка мадемуазель де Лиль, когда она вышла с аудиенции, которую вы изволили ей предоставить. Вместо того чтобы отвезти Сильви в Сен-Жермен, как он во всеуслышание объявил, Лафма силой принудил ее выпить сонное зелье и отвез в замок Ла-Феррьер, близ Ане, где он когда-то убил ее мать, брата и сестру. Там для вида была разыграна ее свадьба с бароном, после чего Лафма отказался от супружеских прав — если только допустить, что они у него были! — в пользу соучастника и позволил тому зверски изнасиловать мою бедную Сильви после чего Лафма укатил в Париж.
Кардинал взял графин с водой, наполнил стакан и залпом выпил.
— Оскверненная телом, но еще больше душой, несчастная девочка — не забывайте, ведь ей всего шестнадцать лет! — сумела покинуть место своего мученичества и, несмотря на холод, босиком, в одной рубашке, бежала в лес… Там я и подобрал ее…
— Это, кажется, вошло у вас в привычку? Разве вы уже однажды не подбирали ее в таком виде?
— Да, после убийства ее родителей. Ей было четыре года, мне десять лет, и поэтому Сильви под чужим именем воспитывала моя мать, которая не хотела, чтобы девочку постигла участь ее близких.
— Совсем как в романе! А что вы делали в лесу в тот день?
— В ту ночь, — уточнил Франсуа. — Я должен вернуться несколько назад и напомнить вам, что Лафма похитил мадемуазель де Лиль из-под носа кучера, верного слуги ее крестного отца. Этот смелый человек бросился в погоню за похитителем…
— …украв коня у моего гвардейца? Так ведь?
— Когда тот, кого любишь, в опасности, разве есть дело до таких пустяков, монсеньер! Но я готов возместить вашу потерю, ибо конь во время погони пал. Благодаря Богу, у кареты похитителя сломалось колесо, что позволило преследователю нагнать Лафма. Этот человек, бывший слуга моей матери, понял, куда везут Сильви. Он остановился в Ане, чтобы попросить подмогу, и я, к счастью, оказался там. Но на все это ушло время, и злодеяние, жестокость которого никто даже не смог бы себе вообразить, уже свершилось, когда мы выехали в замок Ла-Феррьер и нашли несчастное дитя, о чем я вам уже говорил.
Мы подобрали Сильви и привезли в Ане.
— Но разве вы не сказали, что она мертва? Неужели насилие было столь жестоким?
— Оно было очень жестоким, но не до такой степени, чтобы ее убить. Зло, причиненное душе девушки, оказалось гораздо серьезнее, и она этого не вынесла. Пока я расправлялся с гнусным лжемужем,
Внезапная давящая тишина повисла в комнате, как всегда бывает, когда смерть задевает людей своим крылом. К своему удивлению, Франсуа заметил, что по суровому лицу кардинала пробежала тень волнения.
— Бедная певчая птичка! — пробормотал он. — Разве можно представить, сколько грязи заключено в некоторых людях.
Однако кардинал справился с волнением так же быстро, как с недавним гневом, и продолжал задавать вопросы:
— Значит, вы расправились с Ла-Феррьером? Была дуэль?
— Он всю ночь пьянствовал, и я без труда мог бы его прикончить на месте, но, как вам известно, я не убийца. Я начал с того, что протрезвил его, окатив ведром ледяной воды, а уже потом вложил ему в руки шпагу. Если не считать страха, который он испытывал, Ла-Феррьер вполне был способен защищаться, когда я его убил; в это время мои люди вели бой с его людьми, которых было вдвое больше. Затем я взорвал и поджег этот злосчастный замок. Из них не спасся никто…
Герцог де Бофор говорил спокойно, тихим голосом, словно бесстрастный летописец, и Ришелье не верил своим ушам.
— Дуэль! Даже несколько дуэлей и поджог замка! И вы пришли говорить со мной об этом?
— Да, монсеньер, ибо я считаю, что, прежде чем потребовать у вас головы Лафма, я должен был сказать вам правду.
— Как благородно! Но закон есть закон и для вас, и для других, сколь бы знатны они ни были!
— Даже если они носят фамилию Монморанси!
— Мне это известно, — насмешливо парировал Франсуа.
— Поэтому, господин герцог, сейчас я прикажу вас арестовать и до суда держать в Бастилии!
— Извольте!
Подобное хладнокровие окончательно вывело из себя всемогущего министра. Он уже протянул руку к звонку, когда герцог де Бофор сказал:
— Не забудьте посоветовать заткнуть мне кляпом рот, а еще лучше вырвать язык, не то я начну кричать так громко, что король услышит меня, своего бедного племянника!
— Король, у которого никогда не было повода гордиться собственной семьей, не привержен духу семейственности. Кстати, почему вы не обратились сразу к королю, а предпочли посвятить в это дело меня?
Франсуа посмотрел прямо в глаза кардиналу с серьезностью, поразившей Ришелье.
— Потому, монсеньер, что настоящий хозяин в этом королевстве вы, а не король. Кроме того, с недавних пор мне кажется, что мое присутствие в Сен-Жермене нежелательно.
— Это надо понимать так, что королева больше не хочет вас видеть? — с иронией спросил Ришелье.
— Я еще не спрашивал ее об этом, но она действительно принимает меня редко. Это вполне естественно: она же беременна. И что же мы решили, монсеньер? Я арестован?
Ришелье уважал мужественных людей. Привыкший к подданным, которые, увидев его, трепетали от страха, он решил придумать что-нибудь иное, а не отправлять молодого безумца в Бастилию. Все в армии знали необыкновенную храбрость герцога де Бофора. Разумнее было бы поставить ее на службу государству.
— Нет. Учитывая все обстоятельства, я забуду о том, в чем вы мне сейчас… исповедались. Я очень любил эту крошку Сильви: она была ясная, свежая, чистая, как лесной ручеек. Я буду молиться за нее, а вам останется довольствоваться вашей местью Ла-Феррьеру. Лафма я вам не отдам!