Корпус-3

Бир Грег

— Родильная комната, — говорю я, содрогаясь от воспоминаний. — Что корпус создает на этот раз?

— Вытаскивай их, — говорит Циной. — Рви стенки камер.

Я осматриваюсь.

— По-моему, они еще не созрели.

— Нелл говорит, что нам нужно столько, сколько сможешь спасти.

Меня охватывает неподдельный ужас.

— Нелл говорит… А кто говорит ей? Штурманская Группа?

Это хуже, чем увидеть длинное тело Матери с лицом моей возлюбленной. Вмешиваться в развитие того, что создал генофонд, — неправильно.

— Вытаскивай их.

— Кто

они?

— Действуй ногтями, — советует Циной, вздыхая.

Я так и делаю — и, к моему удивлению, мембрана легко рвется, словно тонкая губка. Стенки выпуклости расходятся, возникает сероватая блестящая защитная капсула, наполненная жидкостью, а в ней — что-то маленькое, комковатое, длиной с мое предплечье. Я вижу очертания крошечной головы. Существо двигается.

— Внутреннюю мембрану не трогай, пуповину порви, потом вытаскивай, — говорит Циной, затем достает откуда-то пять или шесть серых мешков и проталкивает их в отверстие. Мешки плывут по воздуху.

— А что, если оно не готово? — дрожащим голосом спрашиваю я.

— Вытаскивай его, затем остальных.

Внутренняя мембрана прочная и скользкая — ее сложно ухватить. После короткой борьбы с ней я упираюсь ногами в стенку и тяну сильнее. Капсула выходит с чмокающим звуком и падает мне в руки. За ней вылезает клубок непрочных, раздутых, наполненных жидкостью трубок.

Кажется, внутри капсулы находится юный человек — младенец.Он дергается, издает звуки. Трубки, еще пульсирующие, прикреплены к испещренному жилками лиловатому бугорку на одном из концов капсулы. Я поворачиваю ее, не понимая, как их отсоединить.

— Давай зубами, — предлагает Циной.

Я свирепо гляжу на нее, затем еще раз кручу капсулу, и, к моему бесконечному облегчению, трубки просто отваливаются, оставляя после себя сочащиеся лунки.

Младенец в капсуле рефлекторно подергивается у меня на руках.

— Теперь остальных, — командует Циной.

Я засовываю капсулу в серый мешок.

— Оставь место, чтобы он мог дышать, — говорит Циной.

Я немного приоткрываю горловину и передаю мешок Циной, которая утаскивает его в отверстие.

Осталось четыре. Спустя бесконечно долгий промежуток времени — и после тяжелого приступа кашля, вызванного проглоченной каплей жидкости, — мне удается вытащить остальных. Все живы, все извиваются.

Трубки отсоединены. Оказавшись в мешках, дети затихают. Я передаю их Циной.

— Кто будет их кормить?

— Нелл говорит, что в капсулах они продержатся достаточно долго.

— Достаточно долго для чего?

«Охотник» отступает, позволяя мне выйти — в тот самый момент, когда стена-мембрана схлопывается, заполняя собой куб и ударяя меня по ногам.

Свое предназначение эта часть корпуса выполнила.

Младенцев нигде не видно, и вдруг я с ужасом замечаю, что Циной немного увеличилась в размерах. Должен сказать, что в голову мне пришла страшная мысль, однако Циной быстро показывает мне, что дети лежат под иглами, в тепле и безопасности.

— Если оставить их в капсулах, они вырастут во взрослых, — говорю

я, пока мы возвращаемся тем же путем, что и пришли. — Я так и получился — и ты, наверное, тоже.

Циной протискивается по трубе в отсек. Интересно, есть ли у нее материнский инстинкт? Сейчас меня бы это уже не удивило. Лично я что-то чувствую, непередаваемое словами.

— Отнесем их в носовой отсек, да? — спрашиваю я, вытирая ладони о штаны. — Мы же не собираемся отдавать их Матери…

— Нет, — отвечает Циной. — Мы идем в носовой отсек.

Плохие знания

От центра огромной переборки на несколько сотен метров тянется сеть из тросов. Цепляясь за них руками, мы движемся по прозрачной поверхности, словно насекомые на сине-зеленом глазу. Внутри заполненных водой резервуаров, между сверкающими, как бриллианты, завихрениями воздуха, колышутся синие студенистые барьеры. Я следую за «охотником», почти не обращая внимания на то, что происходит вокруг, как вдруг замечаю, что на противоположной стороне скользит что-то темное. Сапфировые капли летят под острым углом, их впитывает очередной барьер, и — пока я пытаюсь понять, что я проглядел, — все сливается, растворяясь в небытии. В резервуарах не только вода. Сбитый с толку, я вглядываюсь в глубины. Возможно, в них что-то кроется.

— Ты видела? — спрашиваю я у Циной. Голос отражается от стен отсека, и невозможно предсказать, откуда вернется следующий звонкий или шипящий звук.

Мы с Циной переглядываемся. Ее глаза тусклые, уставшие, унылые.

Преодолевая последние метры переборки, я заглядываю сквозь выемку, сделанную для снижения массы, и вижу: блестящий прозрачный тоннель идет по центру, между резервуарами, рассекая корпус посередине — возможно, по всей длине, — словно стеклянная палочка, подвешенная между шестью огромными бутылками с пенящейся жидкостью.

В центре переборки труба заканчивается круглым люком нефритового цвета.

— Вернемся этим путем, — говорит Циной, водя лапами по люку. Он разделяется на три части, которые выезжают вверх и наружу, открывая вход в прозрачную транспортную сферу радиусом метра три. Мы проскальзываем в нее. В сфере холодно, но после нашего появления начинает вздыхать небольшой синий куб, накачивая свежий воздух. Устремив взор на меня, Циной хватается почти всеми конечностями за изогнутую перекладину. Я следую ее примеру. Сфера наглухо закрывается и скользит вниз по трубе.

— Так мы доберемся до носа за несколько минут, а не часов, — говорит Циной.

Вокруг нас — запутанный клубок труб и коридоров, так что этот план логичен.

— Трамвай, — говорю я, словно умные слова в силах рассеять мое невежество. «Пузырь» ускоряется, и меня вдавливает в стенку; раскинув руки и ноги, я цепляюсь за перекладину — комичное зрелище.

Окружающая красота невероятна, но она чужая, абсолютно морская. Кажется, контейнер с этой расплавленной, очищенной лунной водой так же эфемерен, как и мыльный пузырь, что он злонамеренно лопнет, оставив нас задыхаться в синеве.