Корректировщик. Блицкрига не будет!
Шрифт:
Так и пошли в неприметную дверь с надписью «Милиция», он – спокойный и деловой, а я жутко растерянный, с шапкой в руках. Дежурка была небольшая и походила, скорее, на приёмную. Скамья у стены, такая же, как в зале ожидания, письменный стол с лампой. За столом сидел мужчина лет сорока, с кубарём в петлице. Когда мы вошли, он поднял голову от бумаг и, скользнув по мне взглядом, вопросительно посмотрел на постового.
– Вот, товарищ младший лейтенант, у гражданина на выходе из поезда вещи украли. Совсем распоясались, чуть не с каждого поезда жалобы идут. А у гражданина, вот, и паспорт, и деньги были в портфеле.
Младший лейтенант
– Ну что ж, гражданин…?
– Доценко. Егор Петрович.
– Гражданин Доценко. Садитесь к столу, вот бумага, вот ручка – пишите объяснение.
Вот когда я поблагодарил господа бога и учительницу русского языка! Писать-то надо пером, макая его в чернильницу. А я инженером назвался, попробуй тут, начни карябать и сажать кляксы. Писал я лаконично и чётко. Мол, в поезде № такой-то, слава богу, чисто на рефлексах запомнил, из какого поезда вышел, я положил деньги и документы в портфель, а портфель под голову. При выходе из поезда поставил портфель возле ног и стал развязывать уши у шапки, наклонился, а портфеля нет. Тут же указал Ф.И.О., год и место рождения, образование, место работы. Закончив, пододвинул объяснительную дежурному и расстроенно спросил:
– Так что мне теперь делать, товарищ младший лейтенант?
Не отрываясь от чтения (он просматривал моё заявление), младшой сказал:
– А ничего. Пока посидите здесь. Отправим запрос в Харьков, ну а когда они ответят – решим, что с вами делать дальше.
Дежурный начал заполнять какие-то бланки, и где-то с минуту стояла тишина, нарушаемая только скрипом пера. Потом постовой, маявшийся у дверей, обратился к лейтенанту:
– Сидор Григорьевич, товарищ младший лейтенант, разрешите!.. – при этом в его голосе была такая просьба и надежда, что я даже улыбнулся.
Сидящий у стола дежурный эту мою улыбку поймал, улыбнулся в ответ, мол, совсем ещё дети, и сказал:
– Ладно, Борис, только быстро, в две затяжки, всё равно тут торчишь.
Обрадованный милиционер торопливо достал папиросы, вытащил одну, вопросительно посмотрел на дежурного. Тот кивнул, и он протянул мне пачку:
– Курите, гражданин?
– Нет, спасибо, бросил, давно уже. Иногда только, ну, под «это дело».
– Ну и правильно, – продолжая писать, сказал Сидор Григорьевич, – ни пользы, ни удовольствия, вонь одна.
Он открыл ящик стола, достал печать, подышал на неё и быстро проштамповал все бланки. Подписал один из листов, сложил всё в аккуратную стопку и потянулся за скрепками. Постовой торопливо докурил и загасил бычок в пепельнице на подоконнике. Чёрт, а я всё-таки крепко передёргался. Пепельницу я не заметил, что хреново! Должен был отметить, как возможное оружие. Тем временем постовой спрятал бумаги за отворот шинели, козырнул и вышел.
Лейтенант вернулся к своим бумагам, а я устроился поудобнее и заснул. Заставил себя заснуть специальным волевым усилием. Ничего так не успокаивает охраняющего, как вид подопечного, который от переизбытка событий и волнений клюёт носом. Да и мне это на пользу, денёк выдался не из лёгких…
Проснулся я от того, что меня легонько трясли за плечо. Открыл глаза и увидел улыбающегося Бориса.
– Здоровы вы спать, Егор Петрович, – сказал дежурный, – да ещё в таких условиях.
Мои внутренние часы говорили, что я проспал часов пять. Освещение в комнате указывало на то же самое. Но!
– Итак. Вот вам справка, удостоверяющая личность, для предъявления в органы НКВД по месту жительства с целью восстановления паспорта. Её же можете предъявлять при проверке документов. Это – ордер на вселение в «Дом приезжего», Гаврилин вас проводит. Это талоны на питание в столовой при этом же «Доме приезжего», с деньгами у вас, как я понимаю, плохо. В ближайшие 4–5 дней вы должны заходить к нам в отделение, скажем, в районе 12.00. Найдём вора – опознаете вещи, не найдём – получите литер на поезд до Харькова. Гуляя по городу, будьте осторожны. Ну, и удачи вам.
Я жал ему руку, благодарил, прятал документы в карман и всё это время думал. Думал, что слишком уж легко всё получается. Слишком! Нет, в то, что в НКВД и милиции служили только маньяки-убийцы и садисты, я не верил никогда. То есть уроды были и, в зависимости от периода, довольно много, но далеко не все. И всё-таки! Никаких длительных расспросов, допросов, уточнений и перепроверок. А ведь мужик – профи, сразу видно. Званием, может, и не вышел, но дело своё знает крепко.
А со мной вёл себя как со старым знакомым, который попал в неприятную историю, но которого сто лет знаешь и потому особо проверять нет необходимости. Тем временем мы уже покинули и вокзал, и привокзальную площадь. Гаврилин вёл меня куда-то в сторону Кутузовского. Он шёл рядом и чему-то улыбался, и я решил, что молчание затянулось. Засмеявшись, спросил:
– Товарищ Гаврилин, а как вас по имени-отчеству?
– Да какое имя-отчество, я уже сменился, так что зовите Борис.
– Тогда я Егор. Слушай, Борис, а ты чего такой счастливый?
Борис рассмеялся. Звонко так, от души.
– Что, так заметно?
– Ага. Вроде и дежурил в Новый год, и смена не из лёгких, сам говорил, что ворьё распоясалось, а светишься, как новый грош.
Он снова рассмеялся.
– Да радость у меня. Рапорт мой удовлетворили, направляют в школу комсостава погранвойск. Я срочную там служил, а сейчас, ну, когда финны полезли, решил, что моё место там. Отучусь на курсах, а там – граница.
Он снова счастливо засмеялся. Мы свернули в одну улицу, в другую, прошли какой-то переулок, снова вышли на улицу и подошли к «Дому приезжего». Дом как дом, похож на типичные общаги КЭЧ. Я сам в такой жил, лейтенантом. Внешне – будто один человек строил.
– Ну, вот и пришли, – сказал Борис, – помочь с регистрацией?
– Да нет, справлюсь, спасибо твоему командиру. Иди, празднуй Новый год и рапорт, и что там ещё хорошего в стране. И ещё раз спасибо!
Мой новый приятель пошёл своей дорогой, а я поднялся по ступеням, отряхнул снег с ботинок и потянул на себя тяжёлую, обитую снизу железом дверь. Да, изнутри это тоже общага. Только вот дежурная сидит очень колоритная. Плотная тётка с круглым лицом, в платке, повязанном по-комсомольски. Могла бы быть даже симпатичной, если бы не выражение лица. Вот это настоящая держиморда! Ща как гаркнет: «Как стоишь, скотина!»