Коррида
Шрифт:
Почему? Неужели он уверен, что справится с этими забияками?
Придя к такому выводу, Фауста почувствовала, что ею овладевает отчаяние. Она понимала: Пардальян победит. Но что же тогда будет с ней? Ведь когда шевалье расправится со своими врагами, она окажется целиком в его власти.
Тем временем четверка старалась в поте лица: наемники кололи и рубили, подпрыгивали, опрокидывали мебель, падали на паркет, тут же вставали и не переставая сыпали ужасными ругательствами.
Бесстрашный шевалье дрался спокойно. Он не продвинулся
Казалось, Пардальян запретил себе переступать порог потайной двери. Он стоял неподвижно, двигалась только его шпага, причем с такой скоростью, будто на его месте сражался многорукий Бриарей.
И все же шевалье стала понемногу передаваться горячность его противников, и он решил, что со схваткой пора заканчивать. Тогда Пардальян перешел в атаку. Его натиск был направлен главным образом на Бюсси-Леклерка, и то, что должно было случиться, случилось: шевалье нанес разящий удар, и Бюсси-Леклерк тяжело рухнул на пол.
Нужно заметить, что все время, пока длилась эта неравная битва, Бюсси-Леклерк испытывал такой страх, что почти не мог сражаться. Поэтому, когда шевалье пронзил его, он удовлетворенно улыбнулся и выдохнул:
– Наконец-то!..
Это оказалось его последним словом.
Тогда Пардальян серьезно занялся остальными.
Сначала он обратился к ним с маленькой речью – так мирно, словно они находились в зале для фехтования:
– Господа, однажды, когда вы полагали, что я нахожусь в затруднительном положении, вы оказали мне услугу. За это я дарую вам жизнь.
Тут шевалье нахмурил брови.
– Однако я все же вынужден лишить вас свободы действия… на некоторое время.
Шевалье сделал выпад, и Сен-Малин, раненный в бедро, испустил жалобный крик.
– Один! – открыл счет Пардальян.
– Два! – проговорил он почти сразу, а Шалабр схватился за плечо.
Остался Монсери, самый молодой из всех. Шевалье опустил шпагу и тихо сказал:
– Уходите.
Монсери побагровел от негодования.
– Сударь! – воскликнул он. – Кажется, я не заслужил подобного оскорбления.
С этими словами обиженный юноша очертя голову бросился на Пардальяна.
– Это правда, – серьезно согласился шевалье, отражая удар. – Я прошу извинить меня… Три!
– Отлично, сударь! – радостно крикнул Монсери, которому Пардальян пронзил запястье. – Вы истинный дворянин. Спасибо!
С этими словами он лишился чувств. Шевалье с грустью посмотрел на четыре распростертых тела.
– Но я ведь только защищался, – пробормотал он. – К тому же через месяц они снова будут на ногах. Что же касается вот этого (Пардальян взглянул на Бюсси-Леклерка), Бог свидетель, у меня не было к нему ненависти… При каждой встрече он хотел меня убить… В конце концов я потерял терпение, и это принесло ему несчастье.
Повернувшись к Фаусте, шевалье сказал:
– Если у вас в запасе есть еще несколько наемных убийц, не смущайтесь… Свистните еще раз
Принцесса мрачно покачала головой. Пожалуй, первый раз в жизни она была в таком отчаянии.
– Как? – презрительно усмехнулся Пардальян. – Фаусту охраняют всего-навсего четверо жалких разбойников? Ай-ай-ай!
Принцесса чувствовала себя глубоко оскорбленной. Издевки шевалье ранили ее глубже, чем самые грубые ругательства.
– Ну, раз вы отказываетесь от моего предложения, – насмешливо продолжал Пардальян, – позвольте тине принять необходимые меры предосторожности: я не хочу, чтобы нам мешали.
С этими словами шевалье закрыл дверь на ключ, положил его в карман и задвинул засов. Затем он медленно повернулся к Фаусте. От его былой насмешливости не осталось и следа. Увидев выражение лица Пардальяна, принцесса побледнела.
В ее сознании пронеслось: «Это конец!.. Сейчас он убьет меня!.. Он!..»
Шевалье молча приближался к Фаусте. Он не спешил. Фауста зачарованно смотрела на него, как кролик на удава, не в силах пошевелиться.
Наконец Пардальян подошел к ней вплотную и опустил свои руки ей на плечи. Затем его руки медленно поползли к шее принцессы.
И тут Фауста не выдержала.
Как испуганное животное, она втянула голову в плечи и жалобно простонала:
– Пардальян!.. Не убивай меня!
– Ага! – Шевалье рассмеялся, и сейчас он был еще ужаснее, чем минуту назад. – Ты боишься! Ты боишься умереть! Надо же, Фауста боится смерти! Я впервые вижу тебя такой! До сих пор я знал тебя как чудовище, одержимое жаждой власти, идущее к своей цели по трупам, я знал тебя как холодного изобретательного палача… Но я не предполагал, что ты трусиха! Да, оказывается, Фауста боится смерти!
Принцесса величественно выпрямилась. К ней снова вернулось ее обычное спокойствие. Глядя шевалье прямо в глаза, она гордо сказала:
– Я не боюсь смерти… и ты прекрасно это знаешь, Пардальян.
– Однако ты испугалась, – усмехнулся шевалье. – Ты попросила у меня пощады!
– Я попросила пощады, это верно. Но я боялась не за себя.
Вдруг Фауста, воспользовавшись тем, что Тореро целиком был поглощен созерцанием этой удивительной сцены, стремительным движением выхватила у него кинжал, разорвала на себе корсаж и, приставив к своей груди отравленное острие, произнесла с холодной решимостью:
– Повтори, что Фауста испугалась, и я упаду мертвой к твоим ногам… И ты никогда не узнаешь, почему я попросила у тебя пощады.
Пардальян понял: это не пустые слова. В эту минуту он не мог не восхищаться принцессой.
Но, помимо восхищения, шевалье испытывал сейчас и другое чувство – любопытство. Что значат эти слова: «Ты никогда не узнаешь, почему я попросила у тебя пощады»? Что она хотела этим сказать? Какой еще сюрприз она ему приготовила?
Пардальян захотел выяснить это. Он слегка наклонил голову и ледяным тоном сказал: