Коррида

Зевако Мишель

Вслух же он только сказал:

– Вот я и говорю – не все еще потеряно. Послезавтра вы сможете сообщить принцессе, что согласны стать ее счастливым супругом.

– Ни послезавтра, ни вообще никогда этого не произойдет, – отрезал дон Сезар. – Надеюсь, я вообще ее больше не увижу. По крайней мере, я не предприму ничего, чтобы встретиться с ней. Я совершенно твердо убежден: никакой я не сын короля и у меня нет никаких прав наследовать престол, меня попросту обманывают и вынуждают совершить бесчестный поступок. Но даже если я вдруг и являюсь сыном короля, даже если я и имею право на этот трон, мое решение бесповоротно:

я – Тореро, Тореро я и останусь. Я уже сказал вам: для того чтобы я согласился, нужно было бы, чтобы король захотел добровольно признать меня. На сей счет я абсолютно спокоен.

Что же касается союза с госпожой Фаустой (заметьте, прошу вас, – я не произношу слова «любовь»; она и сама потрудилась предупредить меня о том, что между нами не может идти речь о любви), то у меня есть любовь моей Жиральды, и этого мне достаточно.

Глаза Пардальяна сверкали от радости. Он чувствовал, что его собеседник вполне искренен и настроен весьма решительно. Однако шевалье сделал еще одну, последнюю попытку испытать дона Сезара.

– Ба! – воскликнул он. – Подумайте хорошенько. Корона – это все-таки корона. Я еще не встречал смертного, у которого хватило бы благородства и твердости характера, дабы отказаться от нее.

– Отлично! – с улыбкой откликнулся Тореро. – Значит, я и стану этой редкой пташкой. Клянусь вам, шевалье, и прошу вас не оскорблять меня своим недоверием: все будет так, как я решил, – я останусь Тореро и буду счастливым мужем Жиральды. Не добавляйте ни слова, вам не удастся переубедить меня. Лучше позвольте мне попросить вас об услуге.

– Хоть о десяти, хоть о ста, – ответил шевалье; он был очень взволнован. – Вы прекрасно знаете, черт возьми, что я всецело предан вам.

– Благодарю, – просто сказал Тореро. – Признаюсь, я рассчитывал на такой ответ. Вот в чем дело: у меня есть причины полагать, что воздух моей страны вреден и мне, и моей возлюбленной.

– Я придерживаюсь точно такого же мнения, – озабоченно кивнул Пардальян.

– Поэтому я хотел бы вас попросить, если это не слишком обременит вас, взять нас с собой в вашу прекрасную страну, во Францию.

– Черт возьми! И это вы называете – попросить об услуге? Да клянусь рогами сатаны, это вы оказываете мне услугу, соглашаясь составить компанию такому одинокому бродяге, как я!

– Значит, договорились? Когда с делами, которые вы должны здесь уладить, будет покончено, e3v с вами. Мне кажется, что в вашей стране я смогу добиться себе места под солнцем, не изменяя своей чести.

– Будьте спокойны, я буду не я, если вам не удастся сделаться счастливым жителем моей прекрасной Франции!

– И еще одно, – продолжал Тореро со сдерживаемым волнением. – Если со мной случится несчастье…

– А! – протянул Пардальян, весь напрягшись.

– Надо предвидеть все… Я поручаю вам Жиральду. Любите ее, берегите и не оставляйте здесь… ибо ее убьют. Пожалуйста, обещайте мне это.

– Обещаю, – сказал кратко Пардальян. – Ваша невеста станет моей сестрой, и горе тому, кто посмеет задеть ее.

– Теперь я совершенно спокоен, шевалье. Я знаю, сколь священно ваше слово.

– Ну так вот! – Пардальяна внезапно словно прорвало. – Хотите, я скажу вам, что я думаю? Вы правильно поступили, отклонив предложения Фаусты. Если даже вы и страдали, отказываясь от предложенной вам короны (о, не отрицайте, это, в сущности,

естественно), если вы испытали сожаление, то утешьтесь: вы такой же сын короля Филиппа, как и я.

– А, так я и думал! – торжествующе воскликнул дон Сезар. – Но вы-то откуда это знаете? Как вы можете говорить с такой убежденностью?

– Мне известно многое, что я объясню вам позже, даю вам слово. А пока довольствуйтесь следующим: вы не являетесь сыном короля и вы не имели никаких прав на предложенную вам корону.

И продолжал торжественно, что произвело огромное впечатление на Тореро:

– Но точно так же вы не имеете права ненавидеть короля Филиппа. Вам следует отказаться от некоторых своих планов мести – помнится, вы мне говорили о них. Иначе вы совершите преступление, вы слышите – тяжкое преступление!

– Шевалье, – ответил Тореро, взволнованный не меньше Пардальяна, – если бы кто-либо другой сказал мне то, что сейчас сказали вы, я потребовал бы доказательств. Вам же я заявляю вот что: раз вы утверждаете, что мои планы мести преступны, я от них отказываюсь.

Это доверие, эти искренность и почтительность живо тронули Пардальяна.

– И вы увидите, что вам еще доведется поздравить себя с этим, – весело воскликнул он. – Я замечал, что наши поступки всегда выражаются через радостные или роковые события, в зависимости от того, были ли эти поступки хорошими или плохими. Добро порождает радость, а зло порождает горе. Вовсе не надо быть большим умником, чтобы заключить: люди были бы гораздо счастливее, если бы согласились всегда идти честным путем. Но, возвращаясь к вашему делу, скажу: уверяю вас, что все уладится как нельзя лучше. Вы уедете во Францию, страну, где все дышит радостью и благополучием; там вы женитесь на вашей обожаемой Жиральде, будете жить счастливо и… у вас будет много детей.

И он звонко, по-доброму, расхохотался. Смех его был настолько заразителен, что Тореро тоже рассмеялся и ответил:

– Я верю, во-первых, потому, что это говорите вы, а, во-вторых, еще по одной причине.

– И что же это за причина, позвольте узнать, если только я не покажусь вам слишком любопытным?

– Нет, клянусь честью! Я верю в то, что вы говорите, потому что я чувствую, я угадываю, что вы приносите счастье своим друзьям.

Пардальян задумчиво взглянул на него.

– Странное дело, – сказал он. – Года два тому назад, и это происшествие запечатлелось у меня вот здесь, – он прикоснулся пальцами к груди, – женщина, называвшая себя Саизума, а на самом деле носившая знатную фамилию, которую она сама забыла вследствие того, что целая цепь ужасных бедствий помутила ее рассудок, – итак, цыганка Саизума сказала мне то же самое, почти в тех же самых словах. Правда, она добавила, что себе я приношу одни только несчастья, что не очень-то меня порадовало.

И он, судя по выражению его лица, погрузился в мучительные раздумья. По-видимому, он вспоминал недавнее прошлое, прошлое, сотканное из сказочных битв, трагических потерь и несчастий.

Тореро, увидев, как шевалье внезапно помрачнел, ругал себя за то, что, сам того не желая, пробудил в нем тяжелые воспоминания, и, чтобы вывести его из задумчивости, обратился к нему:

– А знаете, что меня порядком развлекло в моем приключении с госпожой Фаустой?

Пардальян сильно вздрогнул и, вернувшись к действительности, спросил: