Коррида
Шрифт:
Появляющиеся непонятно откуда дворяне понемногу заполнили эту часть коридора; они толпились у того входа, где находился шевалье; знатные сеньоры и чернорабочие стояли вперемежку, плечом к плечу и, казалось, прекрасно понимали друг друга.
Вскоре обнаружилось, что вход охраняют с полсотни человек, повиновавшихся чьему-то тайному приказу.
Внезапно Пардальян услышал приглушенный звук, будто работало несколько пил сразу, и с удивлением увидел, что некоторые из «рабочих» подпиливают столбы ограды.
Он понял: эти люди, считая, что проход слишком узок, проделывают отверстие в ограде,
Он вгляделся повнимательнее в тех, кто его окружал, и благодаря своей отменной зрительной памяти узнал несколько лиц, виденных им за два дня до корриды на собрании, где Фауста была председательницей. И ему все тотчас же стало ясно.
«Клянусь Господом Богом! – удовлетворенно усмехнулся он. – Или я сильно ошибаюсь, или вот она – почетная охрана, выставленная Фаустой для своего будущего мужа – короля Испании. Итак, моего дорогого принца охраняют весьма надежно; решительно, я думаю, что он выберется живым и невредимым из того осиного гнезда, куда он так опрометчиво ринулся. В нужный момент эти люди повалят только что подпиленную ими ограду и сразу же окружат того, кого им велено спасти. Все идет хорошо».
Дела Тореро, возможно, были и впрямь не очень плохи, но Пардальяну, наверное, имело бы смысл спросить себя: а все ли складывается гладко у него самого? Но об этом он даже не подумал.
В противоположность многим людям, всегда склонным приписывать себе значение, коего они вовсе не имеют, наш герой был, возможно, единственным человеком, который не знал своей истинной цены. Таким создал его Господь, и таким он наверняка пребудет до самой смерти.
Ему вовсе не приходила в голову мысль о том, что, возможно, охота идет на него самого и что его положение в тысячу раз более опасно, нежели положение того, о ком он так волнуется.
«Все идет хорошо!» – сказал он, думая о Тореро. И, придя к этому заключению, он отчасти потерял интерес к тому, что происходило вокруг него и стал восхищенно следить за великолепными по своему мужеству и хладнокровию тореадорскими выпадами дона Сезара. Тот тем временем довел свой бой до критической точки: он стоял, прислонившись спиной к воротцам, закрывающим выход с арены. Ему в конце концов удалось-таки заманить сюда быка; еще мгновение – и бык в последний раз помчится прямо на него, чтобы с разбегу влететь в узкий загон, который тут же захлопнется.
А вдруг Тореро не сможет вовремя отскочить, не угадает нужный момент, не рассчитает – и поплатится жизнью за свою излишнюю отвагу и настойчивость?
Что ж, ответа на этот вопрос осталось ждать недолго. Скоро все будет кончено. Человек либо выйдет победителем из долгой борьбы, либо же погибнет страшной смертью.
Конечно же, тысячи зрителей, затаив дыхание, смотрели только на храброго тореадора. Пардальян поступил как все и стал внимательно наблюдать за происходящим на арене.
Но внезапно, словно по какому-то таинственному наитию, он обернулся и в нескольких шагах от себя заметил Бюсси-Леклерка; тот глядел на него со злобной улыбкой, как глядит охотник на выслеженную добычу.
– Черт меня раздери! – прошептал Пардальян. – Мое счастье, что глаза этого Леклерка – не пистолеты, а не то убило бы меня,
Но для Пардальяна не существовало пустяков, слишком часто именно от пустяка зависело спасение его жизни.
«Любопытно, – сказал он себе, – с чего это вдруг Бюсси-Леклерк оставил окно, где он так удобно устроился, и объявился здесь, на многолюдной площади? Думаю, вряд ли он спустился сюда с единственной целью полюбоваться на мою персону. Быть может, он намерен потребовать у меня реванша, которого безуспешно добивается вот уже столько времени? Клянусь честью, я был бы не прочь нанести ему поражение в присутствии всего испанского двора. После очередной неудачи Бюсси-Леклерк скончается от ярости, и таким образом я освобожусь от него».
Произнеся мысленно эту речь, он зорким и быстрым взглядом, присущим лишь ему одному, всмотрелся в лицо Бюсси-Леклерка; затем он внимательно оглядел тех, кто окружал наемного убийцу, и невольно вздрогнул.
– Я так и думал, – прошептал он с лукавой усмешкой, – этот храбрец Бюсси-Леклерк явился сюда во главе вооруженного отряда… Вот что придает ему такую непривычную уверенность в себе.
Но почти тотчас же он слегка нахмурился и добавил про себя:
«Как могло случиться, что Бюсси-Леклерк командует отрядом испанских солдат? Уж не собирается ли он часом арестовать меня?»
И Пардальян поправив перевязь и положил руку на эфес шпаги, готовый отразить нападение.
Как видим, ему понадобилось немало времени, чтобы обнаружить, что угроза нависла над ним в такой же – и даже в еще большей – степени, чем над Тореро. Теперь его ум заработал, и застать врасплох его было нельзя.
В этот момент раздался гром радостных приветственных криков – толпа славила победу Тореро.
Бык только что дал в последний раз себя обмануть магическим плащом и, полагая, что сейчас он посчитается с тем, кто так долго с редкой отвагой дразнил его, ворвался в специально для этой цели устроенный загон; воротца за ним захлопнулись, и бык оказался крепко заперт.
Тореро повернулся к толпе, приветствовавшей его восторженными возгласами, в свою очередь отсалютовал ей шпагой и направился к тому месту, где, как он давно уже заметил, сидела Жиральда: он намеревался воздать ел при всех почести, преподнеся свой трофей.
В тот же самый миг ограда рядом с Пардальяном рухнула под бурным натиском полусотни дворян и тех, кто притворялся чернорабочими; они давно ждали нужной минуты и тотчас же заполнили арену, окружив Тореро со всех сторон; они якобы желали выразить свой восторг по поводу его победы, а на самом деле собирались заслонить его своими телами.
И в этот же момент солдаты, толпившиеся в круговом коридоре, покинули свое укрытие, вышли на арену и выстроились длинными колоннами; фитили их аркебуз были запалены, они были готовы выстрелить в тесные ряды черни, ошеломленной этим неожиданным маневром.
И тут же навстречу Тореро направился офицер во главе отряда из двадцати солдат.
Но Тореро обступили со всех сторон люди, которые только что повалили ограду; они, не обращая внимания на его яростное сопротивление, – он все еще не понимал, что происходит, – увлекали его совсем не туда, куда он намеревался идти.