Кощег
Шрифт:
Не могла царица ее доносить, сморил ее недуг. Если бы не старуха Ягафья, что специально из лесу пришла да в хоромах на целые три года поселилась, Злату не выходили бы. Не нашлось в ту пору подходящих кормилиц, потому Ягафья козье молоко травками и кровью сдабривала, никому о том не говоря, иначе обвинили бы, мол, погубить младшую царевну хочет. Ну а как стало окончательно ясно, что Злата выживет, батюшка решил празднества устроить.
Невесело они проходили. И вовсе не потому, что небо серой хлябью смотрело на землю, а дни стояли короткие. Народилось у царя шесть дочек и ни одного сына. Злата — последней
Как известно, беда одна не приходит. В ту пору ворота стояли настежь распахнутые. Любой путник мог прийти, сесть за общий стол, выпить да закусить. Зашел раз на закате калика перехожий. На гуслях играл да песни пел, всем гостям нравился. Он один смог кручину царскую развеять, за что Горон воспылал к нему искренней благодарностью. Пригласил царь калику сначала за свой стол, а после, как разговорились они, и в горницу.
Многое калика поведал. В том числе и о том, что не могло быть у царя сыновей. Ведь царица у него была особенной. До замужества носилась она по небу серой лебедью, щукой в реках плавала, могла с птицами и любым лесным зверем говорить.
Чем дольше рассказывал калика, тем сильнее мрачнел царь. Это поначалу, когда еще молод да глуп был, любил он похваляться, как встретил на берегу реки девицу, краше которой не могло быть на свете белом. Только умалчивал он, что одежу у купающейся в реке девицы стащил и тем вынудил за себя выйти. А уж об уговоре, мол, уйдет краса ненаглядная, когда седьмую дочь царю подарит, давно уж забыл и сам. Оказалась Злата той самой седьмой дочерью.
Калика дальше душу рвал отцу-батюшке, сказывал, как тот на каком-то пиру похвалялся будто никого не страшится, не указ ему сам Кощей Бессмертный.
— Было, было такое, — отвечал Горон.
— А неужто неведомо тебе, кто сосед твой? — спрашивал калика.
Горон понурился, зажмурился, но вдруг поднял голову, в глазах неожиданная надежда воспылала.
— Так разве же то Кощей? — сказал он. — Его так кличут лишь оттого, что в замке своем живет вроде как хозяин, а на самом деле будто пленник: ни к кому не ездит, пиров не устраивает, охотой и той не развлекается, поскольку замок находится на острове посреди озера зачарованного, а озеро — в самой чаще леса.
— Все так, — отвечал калика и смотрел на царя черными очами из-под седых бровей. Пристально, испытующе, жутко. Только Горон не столько в собеседника вглядывался, сколько в собственные думы. — Может и далеко вашему Кощею до хозяина Нави, а царство его непростое да волшебное и силушки ему не занимать. Может, и не бессмертный он, а ни одному мужу не одолеть его ни в честном бою, ни подлостью. Не следовало тебе, Горон, привлекать к себе его внимания.
Царь вздрогнул и, вероятно, впервые посмотрел на собеседника. А как посмотрел, так и вздрогнул. На миг почудилось ему, вовсе не калика то перехожий с гуслями да в обносках. Седина в волосах калики отливала благородным булатом, плечи уж больно широкими показались, богатырям впору, да и стать — истинно царская. Но только на миг. Затем калика отвел взгляд, принялся перебирать струны, и наваждение пропало. Для Горона, но никак не для присутствующей при разговоре бесплотной тенью Златы.
— Знай же, царь Горон! Как исполнится осьмнадцать самой младшей твоей дочери, прилетит за ней
А как исчез, как царь, держась за сердце и не в состоянии вымолвить ни слова с трудом отдышался, так легкой тенью скользнула в горницу Ягафья, принесла кувшин кваса, в чарку Горона плеснула, да и сказывала:
— Ты, царь-батюшка, не кручинься и не плачь.
— Как же мне не кручиниться, не лить слез? — молвил царь. — Я уж самого дорогого и светлого лишился, а теперь знаю, что лишусь и в будущем.
— Сам же слышал посланника, — гнула свое Ягафья. — Слова его — золото.
— Да что ты такое говоришь, старая?! — вышел из себя Горон. — Не окажись он колдуном распроклятым, приказал бы я в темницу его посадить на хлеб и на воду!
— Не на того гневаться нужно, кто о зле предупредил да указал, как избежать самого горького, — наставительно произнесла Ягафья.
— Ну?
— Сыновей у тебя нет, — знахарка явно заторопилась, пока царь вновь не впал в ярость.
— И не будет уже. Ни на одну не посмотрю боле.
— Это уж твое дело, — не стала спорить да убеждать в обратном Ягафья, — ты подумай над словами, что вестник обронил: «ни одному мужу не одолеть Кощея ни в честном бою, ни подлостью».
— Получается…
— А то и получается, — она развела руками. — Ты не смотри, не смотри злыднем-то, а смекай. Семь дочерей у тебя и осьмнадцать лет впереди. За Марфу беспокоиться ни к чему. Она в следующем годе уж будет женой князя Всеволода. Лукерья тоже в девках не засидится. А вот остальные…
— Клич по землям брошу! — воскликнул Горон. — Как не оскудеет земля русская богатырями, так и богатырки на ней имеются.
Ягафья только руками всплеснула.
— За твоей дочерью явится окаянный, здесь другие девки не помогут, — и принялась загибать пальцы, подсчитывая. — Василисе четыре годика уж, учить ее поздновато, хоть и можно. О старших и не говорю. А вот последнюю, Златушку…
— Почему Златушку? — удивился царь.
— А ты глаз ее не видал, что ли?
Горон промолчал. Он младшую дочь и не видел толком, да и, сказать по правде, видеть не хотел. Хоть и понимал, что не из-за младенчика жены лишился, а разочарование больно сильное испытывал. И от того, что снова дочь народилась, а не сын — особливо.
— Истое золото, нечеловечьи глаза-то, — заверила Ягафья. — Оно важно, когда Навь в человеческом ребенке сильна. Это значит, не одному лишь миру людскому дите принадлежит. Все прочие дочери твои — люди как люди и иной судьбы для себя не желают. А вот иные, навьи дети, наоборот, жить как все не хотят.
— Да что ты меня уговариваешь? — снова начал гневаться Горон. — Дело говори.
— Ты Златушку не обижай, царь-батюшка, мамкам-нянькам не давай портить, а как на ножки встанет крепенько, отдай ее сначала мне в лесную избушку, а потом… да хоть воеводе своему в обучение. Пусть он спуску не дает, всей науке своей ратной учит. А там… и иная сторона подтянется. Чаща-то рядом, царство Подсолнечное и того ближе: оно всегда за порогом, за околицей, за речкой и лесом. Выучится Злата, вырастет и сумеет дать отпор Кощею-проклятому будь он повелителем Нави аль просто колдуном могучим.