Костер
Шрифт:
— Ну, а чтобы потолковать?.. Не приходилось?
— С кем это? — спросил Матвей, заглянув ему в пытливо сощуренные глаза.
— Ну про кого говорим! — вдруг нетерпеливо ответил Евдоким.
— Ишь чего захотел! — рассмеялся Матвей. Отворилась калитка, и оба они посмотрели назад.
Со двора, держась большой бородавчатой рукой за черную верею ворот, выглядывала старая женщина. Тяжелый подбородок, обросший пухом, оттягивал книзу ее челюсть, приоткрывая рот, и лицо ее казалось недоуменным.
— Вот, мать, — сказал
— Поди-ка, — сказала женщина ровным басистым голосом, но не изменяя недоуменного выражения лица.
Так же как Евдоким, она изучила медленным взором одежду Матвея, посмотрела на чемоданчик, покачала головой и, отняв руку от вереи, сложила накрест под грудями крупные свои кисти.
— В сам деле ведь, никак — Матвей? — без всякого участия спросила она.
Веригин поднялся и, смутившись безразличием хозяйке, приветил ее:
— Здрасте, тетенька… как зовут — запамятовал.
— Москва память отшибет! — весело сказал Евдоким. — Ненилой зовут, по отечеству — как тебя.
— Извиняюсь, — поклонился ей Матвей. Она ответила ему поклоном.
— Из Москвы приехал сынок-то, — сказал Евдоким с оттенком гордости то ли за гостя, то ли за себя.
— Поди-ка, — повторила хозяйка.
— Чем будешь угощать-то, мать?
— Спасибо, я пойду. Вот только попить бы… — сказал Матвей и, подождав немного, добавил: — Водицы разрешите.
Ненила молча повернулась, ушла, калитка хлопнула за ней по столбу.
— Вот она какая… положение наше, — раздумчиво выговорил Евдоким и снова прихватил губами кончик бороды.
Матвей не понял его, но, находя, что промолчать неудобно и сказать нечего, согласился:
— Это конечно…
Ненила вынесла большой ковш воды. Принимая его из ее морщинистой, усыпанной бородавками руки, Матвей увидал свою руку с гладко натянутой по пястке кожей. Он перевел глаза на воду. Она была прозрачной. Ковш, наверно, заново вылудили совсем недавно, его дно серебристо светилось, и, когда Матвей начал пить, ему, как из зеркала, засмеялись из воды яркие глаза, и отражение лица его слегка качалось в ковше из стороны в сторону, пока вода, убывая, не успокоилась.
Внуки Евдокима решились наконец подойти ближе. Тараща глазенки, они наблюдали, как Матвей пьет, и Евдоким с Ненилой тоже внимательно смотрели, ничего не говоря.
Он чувствовал холод колодезной воды, покусывающей горло и начинавшей словно играть с кровью во всем теле, и с каждым глотком удовольствие его становилось больше. Он выпил, весь ковш и с улыбкой плеснул последней каплей воды в мальчуганов, которые уже ничуть не испугались шутки, а только отозвались застенчивым смешком.
— Спасибо, Ненила Ильинишна. Все нутро вздохнуло! — сказал он, продолжая улыбаться.
— Значит, понравилось… — разъясняюще проговорил Евдоким. — На здоровье.
Женщина пристально следила, как Матвей
— Ларец, поди, гостинцами набил?
— Деньгами, деньгами, мать! — вскрикнул Евдоким, рассмеялся и размазал пальцем быстро выступившие слезы. — Была бы догадка, а в Москве денег кадка!
— Иль бы чего продавать привез? — невозмутимо спросила Ненила.
— Монисты бабам! — внезапно переходя со смеха на укоризну, оборвал ее Евдоким. — Монисты в Москве тоже лопатами гребут…
Он поднялся, протянул Матвею руку. Точно заглаживая необходительность жены, он сказал с почтением:
— Илье Антонычу, придешь домой, кланяйся.
Матвей попрощался с ним и шутливым голосом еще раз поблагодарил хозяйку за воду.
Она поклонилась ему почти в пояс и ответила с прежним недоуменным выражением лица:
— Не взыщи, когда чего не так… Нету у нас квасу-то.
Матвей напоследок кивнул старикам и зашагал вдоль широкой, длинной улицы Дегтярей.
Шел он со странным ощущением, которого не было до встречи с Евдокимом и Ненилой. То ли его забеспокоила мысль о том, как же теперь живется в Коржиках отцу с семьей, то ли показалось, что напрасно он на прощанье опять сказал Нениле насчет воды.
«Ну да ведь и дура она», — подумал он, вспомнив вопрос ее — не привез ли он чего продавать. Но низкий поклон, с которым она попросила не взыскать за угощение, все повторялся его памятью.
Оба внука Евдокима перегнали Матвея и бежали впереди, смело оглядываясь на него, словно хотели похвастать: «А вот и не боимся!»
Он только было вздумал заговорить с ними, но они встретили других мальчиков, остановились с ними, пропустили Матвея и все вместе долго провожали его изумленными глазами.
На выходе дороги из деревни торчал длинный журавль без бадьи, наискось лежала упавшая одним торцом на землю водопойная колода. Коза, сладко зажмурившись, терлась о колоду раздутым белым боком. Давно, видно, никто не подходил к колодцу — вокруг плотно стелилась кудрявая мурава.
Прохлада недавно выпитой воды еще не совсем исчезла в теле Матвея, ему хотелось перестроить мысли на тот приятный лад, в каком они вертелись прежде, но все не получалось.
«Хорошо еще, что напился, — размышлял он. — Ненила, может, и добрая баба. Да все они, в Дегтярях, нескладные. Темный лес!..»
Все кругом казалось ему скупее, чем было ранним утром, когда он выпрыгнул из грузовика и почуял щедрые запахи земли. И смотрел он на все ленивее. Ничего, правда, не было привлекательного в топкой равнинке с болотной зеленью, в участке мелколесья, куда змеилась дорога, ни в самой дороге с промятинами сырых колей, ни в редких отдельных кустах ольхи по сторонам, ни даже в двух каких-то путниках, нечаянно замелькавших вдали между этих кустов.