Костер
Шрифт:
Она первой выбралась из-под крыльца. Пыль колебалась на улице туманом, люди появлялись из его пелены, пробегали мимо и вновь исчезали.
— Сашенька!.. — пронзительно повторился зов, и нельзя было разобрать, откуда он шел.
Осматриваясь по сторонам, Анна Тихоновна заметила прямо перед собою какой-то шевелящийся ком на мостовой. Она сделала два шага и попятилась.
— Миленький! Смотрите! — вскрикнула она, вся потянувшись к Цветухину.
Они кинулись на дорогу.
Девочка стояла на четвереньках, силясь подняться и все припадая к
— Сашенька! — насилу выговорила Анна Тихоновна.
Она опустилась, подхватила девочку со спины под мышки, но поднять не могла.
— Что же вы, мужчина!.. Дайте, дайте что-нибудь! — крикнула она.
Цветухин сунул руки в карманы перемазанных грязью чесучовых своих брюк и только потряс головой: не было даже носового платка.
— Ну, надо же, надо! — в беспомощном ожесточении твердила Анна Тихоновна. — Ну, слышите, гудки? Машина! Остановите, остановите ее!
Грузовик, наполненный плотно друг к другу стоящими в кузове женщинами и детьми, гудя и едва успевая вывернуться, чтобы не налететь на Цветухина, промчался мимо. Егор Павлович только взмахнул руками.
— Еще, еще машина! — кричала Анна Тихоновна, оторвавшись от девочки и бросаясь на середину дороги.
Она распахнула руки, крестом своего тела загораживая путь. Грузовик пищал слабосильным сигналом, близясь к ней, но она не сходила с места, пока в последний момент Цветухин, ужаснувшись, не дернул ее к себе. Тормоза, однако, взвизгнули, и, пролетев на несколько шагов, машина стала.
Из кабины выскочил молодой офицер в ладной, новой форме, подбежал и не то что спросил, а по-командирски призвал к ответу:
— Вы с ума сошли, задерживать военную машину?
Анна Тихоновна, тряся кистями рук на раненую, кивала офицеру, будто соглашаясь с ним и уже не в силах ничего сказать.
Да и не нужно было говорить. Офицер увидел девочку, на мгновенье опустил глаза и сейчас же обернулся к машине.
К нему торопился его товарищ, такой же ладный, но покороче ростом, и он побежал ему навстречу. Оба они что-то прокричали друг другу на бегу, и тот бросился назад, к машине, а первый вернулся и приказал:
— Отнесем ее с дороги.
Девочка лежала, стараясь опираться локтем и все больше сникая к земле. Офицер так же, как до него Анна Тихоновна, поддел руки под мышки раненой, но с легкостью оторвал от мостовой и поднял ее узенькое туловище.
— Берите ноги, — сказал он Цветухину.
Егор Павлович кинулся исполнять приказанье. Девочка застонала, забилась в их руках. Повернуть голову она была бессильна, но по глазам ее, тонувшим в слезах, видно было, что ей мучительно хотелось обернуться — она косилась в сторону и стонала громче. Ее все же понесли к тротуару.
Одна Анна Тихоновна осталась неподвижно стоять. Не зрением, а точно чутьем
По другую сторону улицы вдоль приземистого дома рядком расставлены были хилые саженцы деревцов и одиноко между ними высился старый каштан. Вплотную у ствола его лежал ребенок. Он лежал, как спящие дети на спине, с немного приподнятой на кромку тротуара головой — как на подушку, со скрещенными на груди руками, свободно раскинув ноги в зеленых сапожках по булыжнику дороги. Осевшая пыль успела ровно покрыть его, и белый слой ее пудры слился с бледностью лица ребенка.
Это был тот годовалый мальчик, которого несла на руках Сашенька. На виске его, чуть выше приоткрытого глаза с помутневшим зрачком, чернела ранка, и от нее книзу, в золотистые волосы, шла темная полосочка крови, уже с пленкой свертывания. Наверно, крепко прижимался мальчик головой к щеке сестры, когда ее ранило и его убила.
Анна Тихоновна не усомнилась, что он мертв. Она секунду постояла над ним, прямая и тихая. Вдохнув, насколько было сил, глубоко, она долго, скупо выпускала воздух, будто остерегаясь, что из груди слишком рано вырвется прежде никогда не известное ей чувство, которое она еще никак не называла и которое ее душило.
Все в ней с этой секунды как бы смолкло, притаилось. Она пошла назад через дорогу. Цветухин подзывал ее нетерпеливыми взмахами рук. Она не прибавила шагу.
Низенький офицер, успевший сбегать к машине, принес чистую мужскую рубашку. Тот, который переносил девочку на тротуар и посадил ее к забору, встряхнул рубашку, надвое разорвал по спине с подола до ворота, начал отрывать ровные полосы и одну за другой передавать их своему товарищу.
— Осколок, — сказал низенький, беря полосу и охватывая ею снизу лицо девочки. — В самую челюсть… Ах, сволочи!
— Живей, живей, — торопил другой.
— А майор твердит свое — пограничный конфликт! — продолжая бинтовать, говорил офицер. — Черта с два… Только и разговора было в городе вот-вот начнется… Прямо срок называли. Воскресенье!.. Так и есть.
— Ладно. Живей, говорю! Связной сигналит…
Но и без понуканий дело подходило к концу. Первая полоса перевязки сразу густо пропиталась кровью. Вторая окрасилась меньше, на третьей проступило пятно. Бинты все больше окутывали лицо и голову раненой, и вот остались видны залитые слезами глаза, вздернутый носик да жалобно поднятые, досветла выгоревшие, узенькие детские бровки.
— Есть оказать первую помощь! — как в ответ на команду, сказал низенький офицер, вскочил с колен и обмахнул их по привычке ладонью.
Он пальцем показал товарищу на его грудь. Тот нагнул голову. Новенькая форма на нем была перепачкана кровью. Рот его дернулся не то в горькой усмешке, не то в злобе. Они коротко переглянулись, поняв друг, друга, как, может быть, без слов понимают друг друга все молодые лейтенанты, только что прибывшие из военного училища в часть для продолжения службы.