Костер
Шрифт:
Очнулась она от шума. Что-то хлопало, завывало, и она сперва подумала в испуге — не начался ли вновь обстрел. Но неподалеку дымилось рыжее облако, в нем шарами появлялись непроницаемые клубы сажи, и слышался грохот, похожий на тарахтенье по мостовой таратайки, и обрывистые стуки, и одновременно женские голоса. Из облака вырвались двое юношей, один в апельсинной рубахе, другой в небесно-лазурной, и было удивительно, как эти маркие цвета не померкли в дыму и саже. Анна Тихоновна стала следить, как юноши помчались мимо нее, будто
Облако дыма тем временем разрядилось; из него проступил грузовик с газогенератором, слегка умерившим свои грозные изверженья. Вся машина была забита женщинами в цветистых платочках или модных, шляпках. Они стояли в кузове, сидели на его бортах. Две-три худенькие девушки, спрыгнув на землю, по-птичьи одергивали и отряхивали светлые свои платья. Шофер и в паре с ним еще паренек пробовали завести мотор с ручки, а он, взрычав, смолкал, как пес, которому лень огрызаться. Перед открытой дверцей кабины толстяк в клетчатых штанах на подтяжках с ожесточением колол чурочки легким топориком.
Анна Тихоновна спустила голову Егора Павловича на землю, сказала — «я сейчас» — и пошла к машине.
Все сразу затихло, приостановилось вокруг грузовика, и ей показалось — ее встретили злые лица. Она не знала, с чего лучше начать, оглядывала всех молча, и так же молча смотрели на нее эти чуждые, неприязненные люди.
— У меня раненый, и нечем перевязать, — сказала она виновато. — Помогите. Пожалуйста.
Она чувствовала, что если скажет еще слово; то заплачет. Но ей непременно хотелось сказать — она была убеждена, что недостает главного слова. И она с такой мукой искала его, что, когда услышала, как вопросительно кто-то назвал ее фамилию, не поверила ушам.
— Хоть носовой платок! — вырвалось у нее неожиданно, и она зажала руками лицо.
Тогда сильный женский голос прозвенел над ней из кузова:
— Анна Тихоновна! Да вы ли это?
Ее кто-то обнял, и тотчас вперебивку заговорил, завосклицал обок с нею изумленный, обрадованный хор:
— Мы ведь заезжали за вами. Комната ваша вся как есть разбита!
— Товарищи! Это же — Улина!
— А мы думали — вас убилй!..
— А кто это ранен?
— Администратор-то поехал за вами! Сказал — привезет вас в театр. Мы и ждали.
— Товарищи! «Не будь я Миша» ранен!
— Черта в ступе, ранишь такого!
— Где, где он, — рычал толстяк, тряся топориком над своей головой. — Дайте мне этого презренного, я его добью!
— Мы и так как сельди в бочке, — сказал кто-то недовольно.
— Одной селедкой больше! — возразили ему.
— Ну да, да! Не верите? Мы и есть та самая труппа! Половина труппы. А другая уехала вперед.
—
— Анна Тихоновна! Господи! Как мы вас ждали!
Она озиралась с застывшей улыбкой, в слезах, не в состоянии перевести дыханье. Девушки около нее тоже плакали, и одна — курносенькая, круглобокая — простодушно вытерла ей своим платочком щеки и сказала жалостно:
— Вы в одном чулке, товарищ Улина.
— Где же ваш раненый? — крикнули с машины.
— Да это ранец Цветухин! — с жаром воскликнула Анна Тихоновна. — Артист Цветухин!
— Цветухин? — будто с угрозой вопросил толстяк. — Егор?! Где он?
Она показала на дерево. Все стали смотреть туда, потихоньку отходя от грузовика и заслоняясь от солнца.
— Ах, боже мой, вон под самым деревом! Вон лежит! — испуганно закричала курносенькая.
Толстяк бросил топорик, приставил ко рту руки, протрубил:
— Егор! Мила-ай! Ступай скорей сюда! Опаздываем на репетицию!
Кто-то засмеялся, но Анна Тихоновна, словно всерьез приняв слова актера, взыскательно поглядела в его одутловатое лицо.
— Сколько же времени?
— Оно, правда, торопиться некуда, — успокоил толстяк. — Нет еще семи, дорогая моя.
— Как? Все еще так рано? — тихо переспросила она.
Он с сочувствием покачал головой и нагнулся за своим топориком.
Молодежь уже бежала к дереву, и Анна Тихоновна, спохватившись, бросилась следом.
Цветухин спал. Она дотронулась до его плеча и потеребила с боязнью, как ребенка, который пугается спросонок.
— Нас берут в машину, Егор Павлыч!
Он открыл глаза и как будто не вдруг узнал ее, но заметил наклонившихся к нему людей, пришел в себя и сказал ей:
— Ах, это ты?
— Это наши друзья. Нас повезут. Сделают перевязку, — твердила она.
Ему помогли встать. Двое юношей в цветных рубашках скрестили свои руки.
— Садитесь, садитесь, пожалуйста, мы донесем… понесем вас, садитесь, — говорили они слюбезной, но не очень смелой готовностью.
Но Егор Павлович приподнял здоровую руку, ласкательно потряс кистью и отказался гордо:
— Не смотрите, что я слаб… Я пойду. Пойду сам… Душа моя кипит… Кипит возвышенно!
— Ах, зачем вы это, зачем?! — с болью остановила Анна Тихоновна.
Его повели, и она шла справа, чтобы защитить раненую руку, а молодые люди поддерживали его слева и со спины так почтительно, точно священнодействовали.
Толстяк приблизился им навстречу. Он поцеловал Цветухина, который, как успели подметить перемигнувшиеся юноши, едва ли признал его.
— Эх, милай! Немного от тебя осталось, — напрямик сказал актер. — А мы проскочили, крещенные в четырех бомбежках. Солоно пришлось… Поедем, милай, господь милостив. Отведаем вместе из этой солоницы. Соль земли горька, милай.