Ковер-самолет
Шрифт:
Мы тоже рассказали о своих приключениях. Ветерок и Ветка огорчились, что их не было с нами, особенно на колокольне. Почему мы их не позвали?
— Дело было срочное, ночное, — объяснил Виталька. — Ничего, еще полетаем вместе… если все хорошо будет.
— Почему «если»? — встревожилась Ветка.
Виталька печально рассказал про рубашку.
Мы стали думать вчетвером, как помочь горю. Придумал Ветерок:
— А зачем тебе ее навыпуск носить! Спрячь подол в штаны, под ремень, даже лучше будет! В цирк сходишь и уберешь
Виталька поскреб ногтем переносицу и задумчиво сказал:
— Идея…
Но эта идея пришлась не по вкусу тете Вале. Когда мы собрались в цирк, она воскликнула:
— Виталий! Что за вид! На подоле такая прекрасная вышивка. Она сделана по народным мотивам.
— Ну их, эти мотивы, — отмахнулся Виталька. — Мне без них лучше.
— Ты просто ничего не понимаешь. Это очень красиво. Ты не видел себя со стороны.
Виталька пытался спорить, но тетя Валя сказала:
— Виталий, ты совершенно невозможный человек.
Виталька торопливо вытащил из-под ремня рубаху, опустил голову и заложил за спину ладони — чтобы прикрыть обглоданный подол. Он сделался похож на виноватую девочку. Мне стало жаль его.
— Я буду маскировать сзади, — прошептал я.
— Маскируй.
Мы двинулись в цирк, и тетя Валя по дороге несколько раз удивлялась, почему я не хочу идти рядом, а плетусь позади Витальки.
Все обошлось. Мы устроились на своих местах в четвертом ряду, Виталька прижался поясницей к спинке сиденья и понемногу успокоился.
Про представление рассказывать я не буду, это не относится к нашим приключениям. Скажу только, что в этот сезон выступал у нас Карандаш и было здорово. Мы с Виталькой так нахохотались, что забыли про опасность.
Но когда наступил антракт — вспомнили.
Тетя Валя сообщила, что останется на месте, а мы, если нам хочется, можем пойти в буфет за мороженым.
Нам хотелось. Виталька взял деньги и, пятясь, как французский придворный перед королевой, выбрался из ряда на лестницу. Я — за ним. После этого мы «стройной колонной» — я в затылок Витальке — направились в буфет.
В буфете была порядочная давка и очередь. Нас плотно стиснули со всех сторон, и можно было не бояться, что кто-то заметит обрезанный подол. Минут через десять мы пробились к продавцу, взяли три эскимо — по полторы штуки на каждого — и выбрались из толпы. Помятые и взъерошенные.
В дальнем уголке мы уселись на корточки под шкафчиком с пожарным краном и не торопясь уплели все три порции.
Когда мы с сожалением облизывали голые палочки, кто-то незаметно подошел и встал сбоку от нас. Мы услышали вкрадчивый голос.
— Юноши, позвольте побеспокоить вас вопросом… — Рядом стоял темный крючконосый парень в узких сиреневых брючках, апельсиновых носках и цветной широченной рубахе с пальмами и мартышками — последний крик тогдашней моды, тоска и зависть
Мы не любили стиляг. Мы поднялись. Виталька вздернул подол и независимо сунул руки в карманы. Я, за неимением карманов, по-наполеоновски сложил руки на груди, отставил ногу в скрипучей сандалии и спросил:
— А чего надо?
— Фу, какие невоспитанные дети, — добродушно сказал парень. И сразу посерьезнел. — Хорошо. Значит, шутки в сторону. Имею до вас деловой разговор. Хотите знать какой?
Мы хотели. Но не подали вида. Крючконосый снисходительно улыбнулся:
— Встречных вопросов нет? Тогда у меня вопрос. Пока единственный…
Он поочередно посверлил нас глазами и отчетливо произнес:
— Сеньоры, как вы проникли на колокольню?
Я до сих пор с гордостью вспоминаю, что мы с Виталькой не дрогнули, не моргнули. Но — ой-ей-ей! — как у меня все захолодело внутри! Виталька потом говорил, что у него тоже.
— Молчите? — сказал Крючконосый. — Хвалю. Сдержанность — качество мужчин. Однако, чтобы не осложнять отношения, призываю вас к полной откровенности. А чтобы не было неясностей, позвольте предъявить вам эту «квитанцию».
И он вытащил кусок Виталькиной рубахи.
Тот самый кусок! Помятый, со следами медной зелени, с вышивкой…
Мы смотрели на этот кусок, будто на дневник с записью: «Поведение — два!»
Крючконосый усмехнулся, перегнулся через Витальку, приподнял край рубахи и приложил к вырезу лоскут.
— Все в точку, — сказал он. — Так что же? Будем говорить?
Виталька переглотнул и сипловато, но храбро произнес:
— А почему мы с вами обязаны говорить?
— А! — сказал Крючконосый. — Я забыл объяснить! Разговор-то у нас не простой. Служебный.
Он выхватил из кармана красное удостоверение и, не открывая, помахал им перед нашими носами.
Мы подавленно молчали. И вдруг прямо над нами загрохотал звонок. Мы вздрогнули.
— Ах, нервы-нервы, — сказал Крючконосый. — Наш беспокойный, суетливый век… Вы одни пришли в цирк?
— С тетей… — пробормотал Виталька.
— С тетей Валей, — сказал я.
— Не будем заставлять волноваться тетю, — решил Крючконосый. — Она ни в чем не повинна. Топайте к тете, а завтра увидимся. Здесь, у цирка, на скамейке слева от входа. В девять утра. Ясно?
— Ясно, — мрачно сказал Виталька.
Крючконосый тонко улыбнулся.
— Вот и хорошо. Сообразительный народ. Никому ни слова. Запомнили? И обратите внимание: как вас зовут и где живете, я не спрашиваю. Почему? Потому что доверяю. Ну а если не придете… Сами понимаете, у нас не столица, человека отыскать нетрудно. Поняли?
Мы поняли. Поэтому второе отделение с дрессировщицей Бугримовой и ее львами не доставило нам особой радости. И самое скверное было то, что при тете Вале мы не могли обсудить свалившуюся на нас беду. Сиди, молчи и мучайся…