Кожаные башмаки
Шрифт:
Замолчал, задумался. Вспомнил, как зимой птицы летели следом за отцом, садились ему на голову, на плечи. Он вольных птиц кормил с руки. Они знали его, не боялись.
— В Москве, — сказала Асия, — теперь тоже, наверно, синицы поют. Только я прежде почему-то не замечала их. Уж очень шумно в Москве — троллейбусы, трамваи, машины, автобусы… Все грохочут, кричат.
— Этот синица-отец тоже кричит: «Я, я здесь хозяин!» Хочет здесь свой дом поставить, вот и голос подаёт, чтобы никто другой не вздумал строиться. А то корму не хватит птенцам.
—
В горле у Миргасима запершило, во рту пересохло.
— Отец, бывало, говорил.
И вновь в памяти возникает отец. Нет, не лицо его, только рука, и на пальце белощёкая птичка с дрожащим хвостом и быстрым взглядом.
Из глубины сада подошёл к ограде Абдракип-бабай, к песне синицы прислушался, на Миргасима посмотрел:
— Прежде в нашем небе только жаворонки звенели. Синица — птица лесная. А как вырастил твой отец этот сад, и синицы дорогу сюда нашли, и зяблики у нас остановку делают, когда с юга летят.
Миргасим хотел проглотить комок, который застрял в горле, нет, не глотается. Он закашлялся.
— Дедушка, пожалуйста, — попросила Асия, — ты о пшенице на опытной делянке расскажи.
— О, если бы ты видел, Миргасим, какие зеленя! Знаешь, откуда твой отец первые семена привёз? Из-под Саратова! Горсть одну всего-то выпросил, для опытов. Высеял и нашей пшеницей цветки саратовские опылил. И так сколько лет повторял и повторял! Бывало, говорил мне: «Пшеница эта будет с крупным, тяжёлым, как свинец, зерном, с крепким, пружинящим колосом…» Знаешь, Миргасим, я-то, старик, возможно, и не доживу, но ты увидишь!
Миргасим дрожал, как в ознобе.
— Брат Зуфер и я, мы своими руками эти снопы осенью обмолотили.
— Тебе холодно? — спросила Асия. — Потому что ты без шапки. Дедушка, дай ему свою… Спасибо. А теперь мы в поле побежим, ту делянку проведает!
Глава сорок девятая. Кожаные башмаки пошли в бабушкин сундук
Стала земля обнажаться, стали зеленя пробиваться.
Самое время сейчас сбросить валенки, обуться в кожаные башмаки, в те самые, что дедушка сшил когда-то для отца Миргасима, когда отец был маленький… Но ноги росли у отца быстро…
Взял Миргасим башмак в руку и снова подумал об отце, вспомнил, как стоял отец прошлой весной у берёзок и ветер трепал его волосы. Стоял он спиной к дому, лицом к степи.
«А лицо папино забыл я, забыл…»
И слёзы потекли по щекам. Впервые с тех пор, как услышал страшную весть, плачет Миргасим.
«Не плачь, не горюй, он живёт в тебе, твой отец. И черты его проступят сквозь твои черты, и жизнь его продолжится твоей жизнью».
Так говорила бабушка Зианше, когда узнали в деревне что Насыр-кузнец убит.
— Ты плачешь, Миргасим? Что случилось?
Но разве можно открыться ей?
Бабушка стала за эту зиму такой старенькой, маленькой…
— О чём ты горюешь, мой внук?
— Не видишь, что ли? Никак не надеваются кожаные башмаки.
— О Миргасим, нога твоя выросла за зиму,
Бабушка взяла башмаки, принялась их чистить. Чистила и напевала песенку:
Ребята, ребята, в игры играйте, Детство от нас скорыми шагами уходит. Смейтесь, песни пойте, пока молоды. Голос к старости угасает. Ребята, ребята, не плачьте. Детский смех на всю жизнь запасайте. Густые ваши кудри пока не потускнели. Белые зубы пока не пожелтели. Детские слова пока не позабыты. Смейтесь, играйте, песни слагайте, Детство от нас скорыми шагами уходит.«А сама-то она как маленькая, — думает Миргасим, — песню поёт, головой качает, чуть не пляшет».
Почистила бабушка башмаки, завернула в газету и снова спрятала в свой зелёный сундук.
— Они ещё кому-нибудь пригодятся, когда-нибудь после войны… Дедушка сшил их из самой хорошей кожи, какую можно было достать в старые времена. И сам он был лучший сапожник во всей нашей деревне, а может быть, даже в целом свете. Но ты о башмаках не горюй, мой внук. Были бы ноги, а сапоги будут! — И подала ему мамины старые сапоги.
Миргасим обулся:
— В самый раз!
Он поднял ногу, мама, наклонилась, пощупала:
— Великоваты. Намотай на ноги портянки, потом обувайся. Да поскорее. Сегодня пойдёшь со мной на работу.
С непривычки Миргасим долго возился с портянками. Не удавалось намотать как положено: ровно, гладко. Но бабушка, пока мама не смотрела, помогла. А сапоги-то, конечно, он натянул на ноги сам.
Встал, прошёлся по комнате:
— Нигде не жмёт.
— Вот и хорошо. Возьми в сарае лопату, и пойдём на ферму. Кроме тебя и меня, нет сегодня свободных рук, чтобы коровники почистить.
Миргасим шагал по весенней, почерневшей дороге. Мама шла чуть впереди, и он видел, как играют блики света на её красной косынке.
Снег ещё лежал по обочинам и на полях, но чёрные птицы с белыми клювами — грачи — уже мерили большими шагами тёмные пятна проталин, словно хозяйство своё на лето у зимы принимали.
Солнце поднялось над горизонтом и отражалось теперь в каждой луже, в каждой ледышке. Хорошо было Миргасиму шагать в маминых сапогах по этой сверкающей, убегающей в небо степной дороге. Он нёс на плече лопату и думал:
«Сегодня так буду работать, что даже Зуфер мне позавидует. Один он в нашем доме мужчина, что ли?»
Старое Шаймурзино — Москва