Кожеед
Шрифт:
Два дня назад. Заброшенная больница.
Оля рано созрела, к своему большому сожалению. Долгое время это приносило ей только неприятности. Что грудь у нее налилась не по годам, она в первый раз услышала от нового маминого ухажера. Мать и этот тип сидели на кухне заполночь и пили водку. И так до утра. А Оля не могла нормально умыться перед школой.
Она вышла в растянутой белой футболке и черных трусиках.
Мать оттащила ее за руку в спальню и влепила пощечину, приказав: «Перестать вертеть жопой перед моими мужиками!».
“Мои мужики” часто менялись, и «не вертеть жопой» было сложно, потому что
И, конечно, Оля входила.
В следующий раз она сделала это специально. Вышла перед тем мужиком — почти голая. И шла к туалету, чувствуя его раскаленный, как луч лазера, взгляд на своей коже.
И даже стоя после перед матерью, чувствуя, как от безжалостных пощечин горит лицо, Оля чувствовала, что выиграла. А мать безнадежно проиграла и сама это прекрасно понимает.
Потому и бесится, и срывает на ней зло.
Мать все еще была красива, но возраст и возлияния сделали свое дело. Линия лица оплыла, под глазами круги. И тело уже не то. И кожа.
Где ей было конкурировать с молодой и наглой собственной копией? Мать смотрела на Олю, в ее глазах была оглушительная смесь ненависти и зависти.
Лежа ночью в постели, слушая крики матери за закрытой дверью, Оля знала: тот мужик сейчас представляет на месте матери другую. Ее. Это была власть. Впервые в жизни она могла чем-то управлять.
На следующий день мать на пустом месте разругалась с мужиком, вызвала полицию и выставила его из дома. В синяках, с подбитой губой, мать сидела на кухне в разорванном халате и курила. Сигаретный дым медленно поднимался в заляпанный, пожелтевший потолок.
Оля торжествовала.
У нее изменились мечты. Теперь по дороге в школу она мечтала найти своего мужчину, доброго, сильного и богатого, и свалить подальше от матери. Лучше всего за границу, куда-нибудь в Италию или Францию, можно в США. Но с парнями были проблемы. Вокруг Оли постоянно вертелись прыщавые старшеклассники с ломающимися голосами. Они никогда не смотрели ей в глаза, а только на ее грудь. Сначала Оля смущалась этого, потом пришла, накрашенная материной косметикой, в ее платье с оглушительным декольте, и выставила ее напоказ, чтоб они подавились своими слюнями. О, да. Они подавились.
День триумфа. И день позора.
Потому что ее отловила завуч, утащила в школьный туалет и лично заставила умыться. А потом позвонила матери.
После этого случая в школе ее возненавидели. Подруги сначала шептались у нее за спиной, останавливали разговор на полуслове, когда она к ним подходила, а затем, в один прекрасный день, просто перестали ее замечать. Парни считали ее высокомерной и за глаза называли шлюхой и давалкой. Но виться вокруг не перестали. Видимо, надеялись, что это окажется правдой. Она молчала и терпела, но каждый раз по дороге домой из школы проговаривала воображаемый едкий ответ обидчикам: «Что вы можете мне предложить, мужики? Вы не сможете меня взять и забрать от мамы, снять квартиру и обеспечить. Вы же после школы в кино и за компьютерные игры засядете! А все с мужскими делами лезете».
После школы проще не стало. Люди перестали к ней лезть, она в их дела тоже не вникала. Мать стала неделями пропадать
Оля вместе со всеми подала документы в институт, но ее никуда не приняли, на платный у нее денег не было. Она ходила мрачнее тучи. С принцем все никак не задавалось. Все, кто более менее мог зарабатывать, уехали. Проклятое Жулебино. Жулебино как судьба. У знакомых платежеспособных мужиков минимум по одной судимости. Жизнь маячила перспективными красками будущего: сексуальная кассирша в продуктовом отделе – мечта любого алкаша и жена местного охранника со спиногрызом.
Единственный, кто долго мог выносить ее плохое настроение, оказался Степан. Против обыкновения, Оля сразу ему сказала, что у них ничего не получится. «Посмотрим», - подмигнул Степан. «Ну, смотри», - пожала она плечами и забыла о нем, как о мужике.
Именно таким и должен был быть ее отец. Простой, работящий и счастливо живущий в нищете – зато «все, как у людей». Мать утра до вечера крутила эту пластинку, что жизнь свою потратила вместе с молодостью: “На твоего отца никчемного и тебя, сучку неблагодарную!”. Вот что надо было объяснить этому парню. Но он все равно бы не понял и лишь подмигнул бы ей, что удача смелых любит.
Степан так и не понял, что сам подписал себе приговор.
Степан был боксером и работал охранником в клубе. Грех было отказываться от предложения проводить до дома, когда тебе нужно пробираться до дома через неосвещенную стройку. Оля так и оставила его во френдзоне: встретить с работы, проводить до дома, сходить большой компанией в кино. Они всегда проводили время вместе: два брата, один младший, веселый, из школы, второй — старший, жесткий и насмешливый, тоже боксер и лучший друг Степана. Степа ей о нем все уши прожужжал. И Аня со своим фитнесом, модными стрижками и современной музыкой. И эта умненькая, чистенькая Женечка со своей музыкалкой и поколениями интеллигентных еврейских предков. Более-менее притерлись друг к другу и стали ходить в кино, клубы и ездить на шашлыки. Оле даже начала нравиться такая жизнь, хотя она никогда не позволяла себе этого показать. Еще чего. Степа всегда должен был чувствовать, что опять сделал что-то не так.
“Я хочу жить”, подумала Оля.
“Больше всего на свете я хочу жить”.
Пусть даже кассиршей.
Ее разбудил грохот. И ноющая, пульсирующая боль с левой стороны челюсти.
Оля медленно пришла в себя. Она заморгала, голова раскалывалась. “Где я?”. Оля не помнила. В первый момент ей показалось, что она у себя дома, в проходной комнате. И мама на кухне возится и громко, недовольно гремит посудой.
Как всегда. Хорошо. Она наконец открыла глаза.
Оля лежала на чем-то твердом, камешек уперся под лопатку. Мягкий свет из зарешеченных окон падал на пыльный бетонный пол, расчерчивал его на длинные вытянутые прямоугольники. Уютно. Оля слабо улыбнулась, коснулась пальцами щеки. Рука была в чем-то липком. И пахла резко и неприятно… И еще это запах бензина. “Нет, я не дома”.
И тут Оля вспомнила, где находится. И что случилось.
Она вскрикнула. Резко села, комната перед глазами покачнулась. Зрение фокусировалось медленно и неохотно.