Крах
Шрифт:
— Ничего, поладим, — сказал Силин и подумал, как Василий Иванович посмотрит на их отношения с Таней: обычно родители в этом деле придирчивы и ревнивы.
Таня поставила прибор для отца и водку: шампанским Василий Иванович пренебрегал.
Прошло не больше десяти минут, как появился собственной персоной отставной полковник милиции. Он был слегка возбужден то ли от митинга, то ли от быстрой десятиминутной ходьбы.
— Папа, у меня гость, — предупредила его еще в прихожей Таня, а когда Василий Иванович вошел в гостиную, представила: — Знакомьтесь — Константин Харитонович Силин, мой большой друг, судья и, можно сказать, именинник: мы сегодня сняли повязку с его раны. И вот по этому поводу решили… — Она не закончила фразу, улыбнулась.
И Силин
— По рассказам Тани я вас именно таким и представлял, — сказал полковник весело и приподнято. — Значит, рана залечена и вы снова в строю.
— Выходит, так.
Василий Иванович налил себе полную рюмку водки и, не садясь за стол, стоя произнес:
— За ваше исцеление, за знакомство! — Он отпил половину, поставил рюмку на стол, торопливо прожевал кусочек ветчины и продолжал: — Я сейчас был на митинге. Сегодня целых три митинга: профсоюзы собрали беспартийных, коммунистов — Зюганов и «Трудовая Москва» Анпилова. Это все на одной площади, но с разными трибунами и с разными лозунгами. А на Лубянке митинговали демократические отбросы, или «выбросы», как они себя называют, разные «мемориалы». Одним словом, произраильско-проамериканская шваль, типа Новодворской. Кстати, народишку у них не густо, как впрочем и у профсоюзов. Они же, наши профсоюзы, всегда были лакеями при властях. Так и сохранили за собой эту должность. И вот это меня удивляет и возмущает: народ нищенствует, заводы закрываются, безработица, а они, видите ли, вне политики, как бараны идут за своими продажными лидерами. — Он говорил приподнято, возбужденно, ему хотелось излить свою душу тому, кто его понимал, хотя он мог и поспорить. Он взял бутылку шампанского, налил в фужер Силину, плеснул немного Тане, чокнулся — за Россию, за Советский Союз. — Силин одобрительно кивнул и сделал два глотка, а Василий Иванович, захватив инициативу, продолжил: — Самая мощная демонстрация была у коммунистов и по численности, и по содержанию.
— Это у кого же: у Анпилова или Зюганова? — уточнил Силин, хотя и догадывался, кого имеет в виду полковник.
— Да какой из Анпилова коммунист? — презрительно поморщился Василий Иванович. — Амбициозный мальчишка. Называется «Трудовая Россия» и «Трудовая Москва», а в рядах его одни старушенции да предпенсионные домохозяйки. Рабочих-то нет. И молодежи нет. Лозунги правильные, портреты Ленина и Сталина, красные знамена — это хорошо, я «за». Но зачем же отстраняться от коммунистов, от Зюганова? Это же общее дело, общие цели. Вы не согласны? — уставился на молчавшего Силина.
— Конечно же, достойна сожаления разобщенность коммунистов, — проговорил Силин. — Все хотят быть лидерами, а данных для лидерства нет, у того же Анпилова.
— А у Зюганова? Его же называют оппортунистом, — заметил Василий Иванович, — соглашателем.
— Думаю, что это заблуждение. Он реалист, действия его достаточно взвешены. Он — лидер без всяких «но». Я так считаю. Теоретически подготовленный, твердый, решительный, но без экстремизма.
— А на президента он потянул бы? — спросил Василий Иванович. Таня внимательно слушала, но пока молчала.
— Вполне.
— А мне кажется, отличный президент получился бы из Зорькина. Умный, спокойный, честный. Как он вел себя будучи председателем Конституционного суда — объективно, смело, по справедливости.
— А я думаю, — нарушила молчание Таня, — что лучшим президентом был бы Николай Иванович Рыжков. Я за него голосовала. И если б его тогда избрали, сегодня не было той трагедии, в которую попала Россия по воле демократов.
— Николай Иванович человек честный, порядочный, компетентный. Но у него есть одна серьезная слабость — приязнь к сионизму, — сказал Силин. — Он никогда не понимал и не поймет, что самый страшный враг России — это мировой сионизм и его «пятая колонна» внутри страны. Они, сионисты, разрушили Союз, уничтожили Советскую власть и установили в России сионистскую диктатуру. Посмотрите, кто сегодня правит Россией? Чубайсы,
— Да, я с вами согласен, — сказал Василий Иванович. — Но причем тут Черномырдин?
— А притом, что в беседе с израильским премьером он, Черномырдин, торжественно заявил, что его правительство уже подготовило программу борьбы с антисемитизмом, наподобие бухаринской. В стране нет антисемитизма, есть разнузданная русофобия. Но под флагом борьбы с антисемитизмом господин Черномырдин намерен чинить жесткую расправу с патриотами, с теми, кого сионисты называют «красно-коричневыми», фашистами.
— С больной головы на здоровую, — энергично встрял Василий Иванович. — Фашисты они, сионисты. У них одна идеология — расовое превосходство, право владеть миром. Вот этот их «Мемориал», что это такое, объясните? — Вопрос был адресован Силину.
— «Мемориал» — это еврейское сооружение в память их сородичей, палачей русского народа, которых Сталин разгромил и покарал в тридцатые годы. Это сборище внуков и правнуков троцкистов.
— Вы мне, Константин Харитонович, открываете глаза, — проговорил полковник и, наполнив свою рюмку, пояснил: — Это последняя, моя норма. За Россию, за Советскую власть и Союз. — На этот раз он выпил залпом. Слегка закусив, продолжал: — Я о Черномырдине. Вот он какой, Виктор Степанович. То-то ему кричал нижегородский губернатор: «Давите их», то есть депутатов, патриотов. Видно, рыло в пуху. Помните, как он растерялся, когда в Думе его спросили, сколько имеет акций Нефтегазпрома? Не ответил, постеснялся. Видно, сумма не миллиардами исчисляется. Мм-да… — И вдруг вопрос: — А вы не знаете, кто такой Петр Романов?
— Вы, конечно, имеете в виду не царя Петра Великого, а директора комбината?
— Естественно, не царя. Хотя его кандидатура в президенты России тоже называлась. От коммунистов.
— Я читал его книгу, — ответил Силин. — Чувствуется незаурядный ум и твердый характер, практик-профессионал и патриот. Вот вам и еще один лидер. Но, боюсь, что и его просионистское телевидение и пресса постараются вывалять в дерьме, как это в свое время делали с Рыжковым. А избиратель-обыватель своих мозгов не имеет.
— Что будете, чай или кофе? — прервала их диалог Таня. Ей было приятно слушать разговор единомышленников. Оба согласились на чай, и она ушла на кухню.
Какое-то время уныло молчали. Наконец Василий Иванович спросил:
— Скажите, Константин Харитонович, что же дальше… с Россией? Или уже покончено?
— Не совсем. Чубайс, конечно, со своей дьявольской приватизацией разорил экономику на долгие времена. Грачев разорил армию. Все это по плану Вашингтона и Тель-Авива. Но им пока что не удалось осуществить свою главную и последнюю цель — лишить нас ядерного потенциала. Потому и хотят отделить от министерства Генштаб, а министром поставить гражданского человека и обязательно своего, вроде Кокошина, чтоб легче было захватить или нейтрализовать ядерное оружие. Вот когда они достигнут этой цели, с Россией и вообще с русскими будет покончено и, возможно, навсегда.
— Вы говорите страшные вещи. Этого не произойдет. Не могу поверить, — взволнованно сказал Василий Иванович.
— Будем надеяться, что не произойдет.
Таня принесла чай, весело спросила:
— Ну как, все стратегические проблемы решили?
— Всего лишь обсудили, — ответил Силин.
Было уже поздно, и Таня предложила отцу остаться у нее заночевать. Он согласился. Прощаясь с Силиным в прихожей, Таня вполголоса сказала:
— Звоните, заходите. Не теряйте надежды и верьте в свою мечту: мне она нравится.