Крамнэгел
Шрифт:
— Вертолет упал в море? А что с Портером?
— Его взяли.
Наступила пауза.
— Что же, вы так и не поблагодарите меня?
— Я уже высказал вам всю признательность — больше ничего добавить не могу, — с неожиданным, поистине детским упрямством сказал начальник тюрьмы и почувствовал острый прилив раздражения: почему обстоятельства ставят его в столь неловкое положение — ведь он даже ясность мысли потерял.
Крамнэгел поднялся с места.
— Куда вы? — спросил начальник.
—
— Я еще не отсылаю вас. Наш разговор еще не окончен.
— Да бросьте вы, — сказал Крамнэгел, которого вдруг охватила страшная усталость. — Вам, наверное, не очень-то приятно видеть меня здесь и выслушивать мои нотации по поводу того, как управлять тюрьмой.
Такого проявления сочувствия начальник тюрьмы не ждал. Он вообще не знал, чего теперь ждать.
— Да, неприятно, — признался он.
— Могу себе представить, — усмехнулся Крамнэгел. — Нужны вам мои замечания как рыбе зонтик, да и вообще — каким путем, черт побери, может тюремщик отблагодарить уголовника, разве что чисто неофициально?
— Вовсе необязательно. Мне пришла в голову мысль, которая может быть осуществлена вполне официальным путем. Я полагаю — особенно в свете нашего… гм… временного недопонимания мотивов ваших действий, — что вы заслуживаете самого внимательного к себе отношения. Таким образом я склоняюсь к решению отослать вас отсюда.
— Отослать? — переспросил Крамнэгел. Надеяться на полное освобождение он никак не мог — на это у начальника тюрьмы нет власти, но что же он хочет сказать, идиот чертов?
— Да, я не вижу никаких оснований содержать вас и впредь в тюрьме максимально строгого режима.
— Знаете, что я вам скажу? Все тюрьмы одинаковы, что одна, что другая. Я даже скажу вам больше: здесь хоть преступники классом выше, чем в той бочке с сельдями, куда меня засадили поначалу.
— Это, конечно, очень любезное замечание с вашей стороны. — Начальник откашлялся. — Всегда приятно услышать, что… — Начальник тюрьмы оборвал фразу на полуслове. «Нечего его распускать, а то оглянуться не успеешь, как он усядется на мое место». — В общем-то моя мысль перевести вас была продиктована не одним лишь стремлением воздать должное вашему поступку, но и опасением, что вы больше не будете пользоваться здесь такой популярностью, как прежде.
— А что вы, собственно, против меня имеете? — нахмурился Крамнэгел.
— Нет, нет, дело не в нас, — торопливо заверил его начальник тюрьмы. — Уверяю вас, с нашей стороны вы встретите наилучшее к себе отношение… но это едва ли поможет вашим отношениям с другими заключенными. Боюсь, как бы не вышло наоборот.
Крамнэгел побледнел.
— Верно… И, зная, какая у вас здесь паршивая охрана, мне вряд ли стоит рассчитывать на защиту с ее стороны. Пока тот ублюдок решит,
Начальник тщетно пытался что-то придумать, чтобы защитить репутацию своих подчиненных, но в конце концов решил, что молчание само по себе обладает достаточно бесценным достоинством, которое только и может заменить отсутствие конструктивных мыслей в неудачные дни.
— Господи Иисусе, был бы со мной мой револьвер… — сказал Крамнэгел.
Начальник тюрьмы подскочил. Он не был уверен, что правильно услышал слова собеседника, но Крамнэгел уже направлялся к двери.
— Один последний вопрос, — сказал начальник.
Крамнэгел остановился и повернулся к нему.
— Что вас заставило так поступить?
— Наверное… — И Крамнэгел замолчал, задумавшись, только челюсти его ходили ходуном, как будто коренные зубы увязли в море жвачки и пытались высвободиться из него. — Наверное, то, что полицейский всегда останется полицейским, сэр.
Он открыл дверь и, прежде чем ожидавший в коридоре охранник успел что-либо произнести, сказал: — Ладно, пошли.
На следующее утро Крамнэгела нашли полумертвым в дальнем углу камеры. Никаких следов драки не было видно. Говорил он шепотом:
— Скажите начальнику, чтоб он меня отослал отсюда, как хотел. Скажите, чтоб поживей, иначе слишком за многое придется ему отвечать… Слишком, черт побери, за многое…
— Одно хорошо, — заметил начальник тюрьмы, ожидая, пока его соединят с министерством внутренних дел.
— Если возникнут вопросы, почему у Крамнэгела в кровь разбито лицо, нам лишь останется списать все на уголовников.
— Так точно, сэр, — согласился старший надзиратель.
— Нет худа без добра.
12
Газеты были полны фотографий вертолета, лежащего на дне, водолазов и полицейских. Почти все печатные издания изложили на своих страницах ход событий, иллюстрируя рассказ либо схемами, либо старыми фотографиями тюремного двора с нарисованными на них стрелками. О Крамнэгеле, однако, не упоминалось ни словом. И только позвонив по просьбе сэра Невилла под каким-то благовидным предлогом начальнику тюрьмы, Билл Стокард узнал в ответ на вскользь заданный вопрос, что Крамнэгела переводят обратно в прежнее место заключения.
— Очень рад это слышать, — сказал Стокард, — но не могли бы вы мне сказать почему?
— Ну просто… просто мы решили, что так будет лучше.
— Лучше?
Молчание в телефонной трубке.
— Я понимаю, что это дело больше не находится в нашей компетенции, но сэр Невилл проявил к нему такой интерес, что, право же, из простой любезности, если даже не по какой-либо другой причине…
— Честно говоря, его очень невзлюбили другие заключенные.