Красная готика

Птаха Станислав Сергеевич

32

Нотариус Мазур орал. Единственно, что стоит отметить особо — пренебрегши советом доктора Борменталя «орать на нивах», делал он это прямо в ухоженном палисаднике Прошкина. Крики нотариуса разносились по окрестностям и могли привлечь излишнее внимание соседей…

Не будь доктор и нотариус людьми старой «образованной» закваски, их моральное противостояние давно переросло бы в прозаическое рукоприкладство. Чтобы не позволить этим благородным людям обнажить низменные стороны души, Прошкин молнией вылетел во двор и затолкал шумную компанию в дом, еле успев на ходу застегнуть верхнюю пуговичку гимнастерки — чтобы лишний раз не позорится перед вышколенным Мазуром,

сияющие ботинки которого снова поставили Николая Павловича в тупик. Ведь нотариус — кем бы он ни был при царском режиме — сейчас перемещался пешим порядком по тем же густо присыпанным летней пылью Н-ским улочкам, что и сам Прошкин, сапоги которого, не смотря на титанические усилия, уже через несколько шагов покрывала сероватая дымка. Но размышлять об этой культурно — исторической метафизике сейчас было не досуг.

Мазур поморщившись, стряхнул со стола в гостиной воображаемые крошки при помощи белого шелкового платка, возложил на подготовленное таким образом место папку с вензелем и принялся отчитывать Прошкина:

— Николай Павлович, я очень обеспокоен состоянием работы вашего ведомства! Более того, я даже убежден, что Вам, как доверенному лицу гражданина Баева, нужно жалобу подать — или как правильно назвать документ, указывающий на недостатки в деятельности ваших коллег?

— Рапорт, — подсказал Прошкин, совершенно не понимая, куда клонит нервный нотариус, и зачем ему понадобилась массовка в виде Леши и доктора.

— Рапорт, так рапорт, — согласился Мазур, — но оставлять такие вопиющие факты без внимания ни в коем случае не следует! Вот — полюбопытствуйте! — нотариус вытащил из папки и передал Прошкину вожделенный документ — Свидетельство о смерти Деева Дмитрия Алексеевич. Документ этот содержал факты действительно вопиющие! Не по тому, что в нем прямо указывалось — «на момент осмотра можно считать биологическую смерть наступившей от восемнадцати до двадцати часов назад». И даже не по тому, что в качестве причины смерти фигурировал именно «рассеянный склероз». А в силу подписи лица, констатировавшего факт смерти товарища Деева. Заключение о смерти и медицинских причинах, ее повлекших, было сделано специалистом по фамилии Борменталь Г. В.!

От такой новости Прошкин совершенно опешил. И что бы скрыть эмоции, склонился над столом, вытащил чистый листок и чернильницу с пером, а потом попросил Георгия Владимировича:

— Распишитесь, будьте добры…

— К чему это домашнее расследование — Николай Павлович! — вспылил Борменталь, — можно подумать я какой-то злодей из оперетты! Освидетельствование трупа действительно производилось мной, и подпись тут действительно — моя. Хотя мне совершенно не понятна иррациональная реакция товарища Мазура на содержание этого документа! Уж вы то — Евгений Аверьянович, — или как вас следует теперь величать, — совершенно н-и-к-а-к-о-г-о отношения к этому происшествию не имеете! Да и Николай Павлович в общем-то тоже…

— Вы ошибаетесь — мы оба имеем, и самое непосредственное! Николай Павлович — поверенный товарища Баева, уполномоченный блюсти его интересы! Я же — должностное лицо, да и просто гражданин, в конце концов! И как гражданин я потрясен тем, как вы могли никого не уведомить? — Мазур отодвинул на середину комнаты стул, и совершено следовательским жестом, взяв Борменталя за плечи, резко усадил на него.

— А кого мне, по-вашему, должно было уведомить? Дать объявление в газете «Новости советской медицины»? Написать письмо товарищу Калинину? Бегом бежать в районное НКВД? Да и о чем собственно я бы написать? Что констатировал смерть человеческой особи, причиной которой был рассеянный склероз… Покойного вполне могли звать Дмитрием Алексеевичем, готов допустить даже, что его фамилия была Деев… Ведь у трупов нет привычки представляться

патологоанатомам! — в своей обычно ироничной манере попытался оправдаться Борменталь. Такое завидное присутствие духа вызывало настоящее уважение — потому что доктор, неудобно сидевший на стуле среди пустого пространства, был в весьма уязвимой позиции — за спиной у него маячил враждебно настроенный Мазур, а как раз напротив стоял Прошкин — вся эта дислокация сильно напоминала «допрос с пристрастием» в царской охранке. Что бы устранить подобные не допустимые в отношение советского УГБ ассоциации, Прошкин, уже начавший догадываться о подоплеке происходящего, как можно дружелюбнее, обратился, но вовсе не к Борменталю, а к самому Мазуру:

— Евгений Аверьянович, на каком основании вы сделали вывод, что лицо, смерть которого констатировал товарищ Борменталь, не являлось Деевым, Дмитрием Алексеевичем?

— Извольте. У меня есть веские основания для этого! Некогда Дмитрий Алексеевич получил ранение холодным оружием — достаточно серьезное. От этого ранения у него остался шрам — на плече и правой части груди. В протоколе осмотра — он прилагается к заключению о смерти — о шраме ни слова! — дотошный нотариус передал Прошкину протокол осмотра, в котором действительно не было ни слова о шраме, — Но, Георгий Владимирович, как компетентный медицинский специалист не пропустил бы подобной детали при осмотре трупа. А как человек, некогда способствовавший исцелению упомянутой раны, породившей шрам, мог бы сделать выводы об идентичности тела!

— Да и без шрама понятно было, что это не Дмитрий… Во всяком случае, не тот Дмитрий Алексеевич Деев, с которым я имел счастье быть знаком некоторое время, — понуро признался Борменталь, — К тому же, согласитесь, несколько странно, когда тело перевозят для констатации смерти из одной больницы в другую — да еще и в такую, где ни морга, ни патологоанатома нет! Привозят, заметьте, почти через сутки после биологической смерти, да еще и в полной армейской форме командира дивизии…

Прошкин, огорошенный потоком новой информации, хотел по кабинетной привычке присесть прямо на стол, как часто делал во время настоящих допросов, но вспомнил, что сидеть на обеденном столе плохая примета, сулящая неприятности по работе, пододвинул себе второй стул, развернул его спинкой вперед и, наконец, уселся.

— Действительно, Георгий Владимирович, если вы были совершенно уверенны, что этот труп не является трупом комдива Деева, не следовало замалчивать такую важную для многих информацию…

Борменталь одарил Прошкина исполненным глубокого презрения взглядом:

— Товарищ Баева истероидная личность. Классическая стафизагрия, если производить классификацию в соответствии с типами гомеопатических препаратов. Душевный комфорт для подобных персон не достижим в принципе, так что, Николай Павлович, вы совершенно напрасно так сильно печетесь о своем доверителе, или вам приходится наш дражайший Александр Дмитриевич. Будьте совершенно спокойны. Он знает.

— Знает? — усомнился Прошкин.

— Откуда он может знать? — возмутился Мазур.

— От социума. Или по-марксистки выражаясь — от прогрессивной общественности…

Прошкин с трудом подавлял в себе идущее в разрез с законностью желание отвесить доктору-шутнику полновесную оплеуху, и случайно встретившись взглядом с Мазуром, понял, что нотариус борется с тем же, разве что несколько более облагороженным в силу дворянского воспитания, чувством. Поэтому совершенно не удивился бы, извлеки Евгений Аверьянович из объемистой папки старую добрую нагайку. Но нотариус, как того и требовала его профессия, вытащил из паки еще один документ — увесистый, потрепанный со множеством закладок и вклеек том, озаглавленный — «История болезни Деева Дмитрия Алексеевича».