Красные финны
Шрифт:
Но работа на заставе — это тот сучок, на котором я сижу, — внушал я себе. Глотал хинин по 10—12 порошков в день и тянул лямку. Нависли и другие опасности.
Однажды комендант Кольцов сообщил:
— Бомов что-то подозревает. На твою заставу все просится. Он говорил, что за тобой надо следить. Часто, мол, в Ленинград отлучается, даже разрешения не спрашивает.
— Ты что ему сказал? — спросил я.
— Оборвал его. Грубо оборвал. Сказал, что к зубному врачу ты ездишь и всегда с моего разрешения. Рекомендовал ему заниматься своими делами и не вмешиваться в чужие. Самолюбивый
— Молчать будет, но слежку усиливает. Хочет накрыть сам.
— Да, трудно с ним, — согласился Кольцов.
Пришлось доложить Мессингу. Тут же был кто-то из центрального аппарата. Подписку о молчании отклонили. Нельзя вводить в дело лишних людей, даже наших. Да и не успокоишь его подпиской! Хитер очень и упорный. Писать будет. А перевод его на другой участок невозможен. В годах он, не поедет. Если уволим, он — местный житель и охотник — еще больше времени будет иметь для слежки. Мессинг принял такое решение:
«По требованию Вяхя держать Бомова на участке фланговой Каллиловской заставы без права выезда столько дней, сколько будет нужно. Болтовню его обрывать».
Много дней и ночей ты, Бомов, по моей вине сидел в лесах Каллилово. Все осложнения там были выдуманы Кольцовым и Паэгле, чтобы не мешал. Так надо было!
Тебе стало труднее. Мне не стало легче. Это было безопасней для тебя и безопаснее для меня. И еще безопасней для интересов страны.
Поздно вечером я встретил на станции Захарченко-Шульц и ночью перебросил ее в Финляндию. Границу она переходила уже за полночь. Это и была моя последняя встреча с ней.
Рано утром следующего дня я ликвидировал следы перехода границы и собирался отдохнуть, но тут поступила телефонограмма, запутанная, как всегда: ясно, опять вызывали к Мессингу.
На этот раз у Мессинга было необычно людно. Незнакомые лица, некоторые — в штатской одежде. Одного я узнал — Владимир Андреевич Стырне, светловолосый, широкоплечий, по внешности видно — латыш. Я понял, что они уже посовещались. При мне говорили только о моей работе. Меня спросили:
— Бабу эту… благополучно переправили? Как она себя вела?
— Около часу ночи она перешла границу, — ответил я. — Жаловалась, что воды много и холодная. Разделась, и ее одежду пришлось перенести мне. Саквояжа не доверила. Сама в руке держала. В поведении ее ничего особенного не заметил…
— Она вас специально проверяла. Для этого и ехала.
— Ничего не заметил. Мы мало и разговаривали. Только часовая остановка и была у нас.
— Что вы знаете о Савинкове? — обратился ко мне Мессинг.
— Только то, что было в газетах. Еще книгу читал — «Суд над Савинковым»…
— О вашей работе знает Феликс Эдмундович и высоко оценивает. Вы сильно устали? — взглянул мне в лицо Станислав Адамович.
— Очень. И болею еще.
— Будут напряженнейшие дни, — предупредил Мессинг. — Сегодня надо переправить «Графа», вернется он оттуда завтра. За ним, через сутки — точнее время сообщит вам «Граф» — надо принять одного господина. Для нас тот господин в сотни раз важнее Савинкова! На какую станцию,
Мне выбор не понравился, и я ответил:
— Лучше бы, наверно, в Парголово, туда хорошая лесная дорога, и по ночам по ней никто не ездит. А в Песочную я боюсь. Близко очень. Там всегда по утрам местных жителей много. Разговоры пойдут…
— Ну что ж, давайте в Парголово, — согласился Мессинг. — А теперь слушайте внимательно. Этого господина от самой границы и до вагона никто не должен видеть. Охрана там будет снята на всю глубину. Милицию тоже снимем. Дорога станет свободной. Остальное полностью ложится на вас. Напоминаю еще раз: никакие случайности не могут иметь места! Никакие! Если этот господин будет в пути кем бы то ни было убит или если он сбежит — вас постигнет самая суровая кара, Как крайнюю меру самообороны, разрешаем вам нанести ему лишь ножевые раны, только не смертельные Но и это лишь в том случае, если никакого иного выхода не останется. Вы все хорошо поняли?
— Понял.
— Не исключено, что этот господин поедет еще и обратно. Поэтому очень важно, чтобы он не понял вашей настоящей роли. Покажите ему настороженность, элементы угрожающей вам опасности. Только не переиграйте! Он очень опытен и коварен.
Потом показали мне двух чекистов в штатской одежде:
— Посмотрите внимательно, чтобы после узнать. Этим товарищам, и больше никому, передадите того господина в тамбуре четвертого вагона первого утреннего поезда. Все ли ясно?
— Да, все.
— Не забудьте: сегодня «Граф» туда и через сутки обратно. Он покажет место перехода к нам того важного господина. Предложите место сами, и он там согласует с финнами.
Переброска Якушева, хорошо знакомого нашего человека, в Финляндию и обратно не требовала особых усилий. Нужны были только опять две бессонные ночи.
Чтобы избежать каких-либо случайностей, я сделал все, что мог. Пограничников, всех, кроме одного и дежурного по заставе, а также вечно сонного своего помощника, рассовал по флангам. И всех — в засаду. С точки зрения пограничной службы это было глупо, но имело для меня решающее значение. Что бы ни случилось, засада не снимается, и никто мешать операции не может. Помощнику своему я дал особое, хотя и вовсе ненужное, задание: «Никуда не отлучайтесь! Сидите у телефона. Обстановка не совсем ясная. Буду у коменданта. Если что понадобится изменить — позвоню. Если на границе что случится, сами мер не принимайте. Позвоните в Белоостров. Поищут меня и там найдут. В крайнем случае, звоните Кольцову».
Знал я, что у телефона он сидеть не будет. Поужинает, один раз сон преодолеет, а потом уснет, работяга.
Еще раз я проверил повозку и упряжь и с наступлением темноты, около 11 часов вечера, подал лошадь почти к самой реке. Вскоре на финском берегу увидел силуэты людей Человека четыре или пять их было. Появились со стороны развалин бывшей таможни. Возможно, они там, пока было видно, ожидали и следили за тем, что происходит на нашей территории.
После обычного ознакомления — те ли они, и тот ли я? — отвечаю на несколько вопросов, заданных мне на финском языке: