Красные Холмы
Шрифт:
Под ногами Пети захлюпала земля, зачавкала трава, потом все смолкло. Оставшись один, Яноро расставил руки и качнулся из стороны в сторону, пытаясь понять, что его окружает. Слева деревья, справа тоже, под ногами прошлогодние листья. Он прислушался и принюхался. Издали доносился вой – собачий, а не волчий. С той же стороны тянуло дымом. Туда, веря звуку и запаху, Яноро и отправился. Он столько раз натыкался на стволы и пни, падал, увязал в грязи, царапал лицо и руки, что сбился со счету. Обессиленный, присел у дерева и заснул, а проснувшись,
Звуки приблизились, и что-то мохнатое сбило его с ног. Собака. Встала лапами на грудь, зарычала. Раздался старушечий голос:
– Кто это у нас, Ночка?
Тяжесть с груди исчезла: видать, собаку оттащили. Запястье Яноро обхватили пальцы. Тонкие, сухие, как хворост. С неожиданной силой дернули вверх, и он поднялся.
– Ты кто такой будешь, а? – проскрипел вопрос.
– Я… норо.
– Норо?
– Яноро. Тшилабу ищу.
– Ну, нашел. Чего надо?
– Ты, говорят… мудрая. Все можешь.
– Ай не ври! Знаю я, чего болтают. Якобы сама нечисть и с нечистью якшаюсь.
Она, повизгивая, засмеялась. Яноро вздрогнул и закрыл уши руками.
– Эй, дорогой, ты чего это дергаешься? – спросила она, понизив голос. – Никак громко? Слепыш что ли?
Ну вот, она сама заговорила о том, что его волнует.
– Слепой, матушка. За тем и пришел. Говорят, любой недуг исцелить можешь. А в долгу не останусь, монеты есть, – в подтверждение он нащупал на поясе изрядно отощавший за полгода кошель.
– Хей, да погоди ты о монетах. Сначала глянуть надо.
Сморщенная, неприятная рука коснулась его век. А дальше – боль. Будто глаза выжгли. Он взвыл, старуха тут же отстранилась и проскрежетала:
– Ой, милый, не по мне задачка-то. Не я забирала, не мне отдавать...
– Как же быть?! Подскажи, – взмолился Яноро. – Мне нужно видеть!
– Нужно ли?
– Очень! Все монеты отдам. Только скажи, как прозреть.
– Прозреть, милый, ты сам можешь, если захочешь. Тут тебе никто не помощник, и глаза для этого не нужны. Некоторые, знаешь ли, смотрят, но не видят… Другие видят, но им не нравится, что. И тем, и этим лучше слепцами ходить.
– Не понимаю… Я просто хочу видеть. Тебя, себя, жену, детей и всех остальных. Не черноту.
– Кто забрал-то? – вздохнув, спросила Тшилаба.
– Не знаю… В Красных холмах то было. Она девчонкой казалась, вот только рожки...
– Хозяйка холмов, – припечатала старуха. – Имя ее узнай, тогда приказать сможешь, но только один раз. Прикажешь глаза вернуть – вернет.
– Как имя узнать? Ты его знаешь?
– Я – нет. А ты узнаешь, коли захочешь. Ее травы слушай и ее тварей. Все они имя знают и его поют. Там, в холмах. Только слышать нужно. Ну, да это ты умеешь. Видеть не умеешь, а слышать – это да. Ступай туда. Не ешь, не пей и не спи, пока не услышишь. А потом назови имя и прикажи.
– Спасибо, мудрая Тшилаба, – он полез в кошель. – Монеты обещал,
– Э, нет. За это монет не возьму. А вот если совета желаешь, за него плати. Он чего-то да стоит.
Яноро выгреб пять медяков и протянул старухе.
– Хватит?
– Сколько дал, столько дал. Совет скажу. Только спрошу сначала. А ты честно ответь. Не мне – себе. Плохо без глаз живется?
– Не плохо. Но может быть и лучше.
– Может – не значит будет. Не ходи ты в холмы. Не проси и не приказывай. С нечистью лучше не говорить тем, кто говорить с ней не умеет. Ты уж поверь, драгоценный мой. Награбленное никогда твоим добром не станет.
– Почему же награбленное? У нас договор с ней был, теперь другой будет.
– Ой не будет, милок, ой, не будет. Когда ты у крестьянина овес за медяки покупаешь – то договор. Когда ты ему клинок к горлу приставляешь – то разбой.
– Спасибо тебе, мудрая, за совет, – пробурчал Яноро.
Он пожалел о потраченных медяках, но тут же вспомнил, что Тшилаба все-таки ответила, как стребовать свое с нечистой девки.
– Подскажи, как напрямки из леса выбраться? До Рдянок мне нужно.
Старуха схватила его за плечи, несколько раз прокрутила и подтолкнула в спину.
– А теперь иди да никуда не сворачивай. Еще солнце не зайдет, а выберешься.
***
Илонка весь день не находила себе места, думая, где Яноро. Песни не пелись и шелк не ткался.
Она всегда просыпалась раньше мужа. Готовила ему еду, провожала в мастерскую. Неужели в этот раз не услышала, как ушел? А что если с ним что-то случилось? Что если он ушел ночью… к полюбовнице?
Вот и солнце зашло, а на глазах Илонки выступили слезы. Пальцы дрожали. Пойти спросить, не видел ли кто мужа? Пусть стыдно – лучше так, чем мучиться в неведении.
Она почти решилась, но тут открылась дверь. На пороге стоял он. Илонка всхлипнула, но плач сдержала. Подошла, провела рукой по смоляным волосам, припала к груди.
– Ты… Милый мой. Вернулся.
Яноро уткнулся ей в шею, с шумом втянул воздух и с такой страстью прижался, что Илонка поняла: не был он ни у какой полюбовницы. Скорее, уходил по своим, мужским, делам. Может, кому из приятелей помощь понадобилась. Да мало ли у них, мужчин, дел – не чета женским.
– Родная моя, – произнес он. – Я сказать тебе должен...
– Что? – Илонка вздрогнула от его голоса, такой он был тревожный.
– Уеду я завтра. Дня на три. До сестры отправлюсь. Да ты не волнуйся. Зато с подарком вернусь.
Не нужно ей никаких подарков! Ничего не нужно. Лишь бы он рядом был. Лишь бы ничего ему не грозило, а в пути всякое случиться может. Нет, она не должна его отпускать, слишком страшно...
– Езжай, конечно. И то сказать, что за дело: сестру даже на свадьбу не позвал, так хотя бы навести.