Шрифт:
Стивен КИНГ
КРАУЧ-ЭНД
К тому времени, когда женщина наконец закончила свой рассказ, была уже половина третьего ночи. За полицейским участком Крауч-энд протекала небольшая безжизненная речка Тоттенхэм-лейн. Лондон спал. Но, конечно же, Лондон никогда не засыпает крепко и сны его тревожны.
Констебль Веттер закрыл тетрадь, которую исписал почти всю, пока американка рассказывала свою странную безумную историю. Он посмотрел на пишущую машинку и на стопку бланков на полке возле нее.
– Эта история покажется странной при утреннем свете, - сказал констебль Веттер.
Констебль
– Она - американка, - наконец сказал он, как будто это могло объяснить историю, которую она рассказала.
– Это дело пойдет в дальнюю картотеку, - согласился Веттер и посмотрел по сторонам в поисках сигареты.
– Но интересно... Фарнхем засмеялся.
– Ты не хочешь сказать, что веришь хотя бы части этой истории?
– Я этого не говорил. Так ведь? Но ты здесь новичок.
Констебль Фарнхем сел немного ровнее. Ему было двадцать семь, и едва ли он был виноват в том, что назначен сюда из Максвелл-хилл в северной части города, или что Веттер, который вдвое старше его, провел все свою небогатую событиями службу в тихой лондонской заводи, называемой Крауч-энд.
– Возможно, это так, сэр, - сказал он, - но, учитывая это, я все же полагаю, что знаю часть целого, когда вижу ее... или слышу.
– Давай закурим, Фарнхем, - сказал Веттер, немного повеселев. Молодец.
– Он прикурил от деревянной спички из ярко-красной металлической коробки, погасил и бросил обгоревшую спичку в пепельницу около Фарнхема. Сквозь плывущее облачко дыма он пристально посмотрел на Фарнхема. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а нос от лопнувших прожилок был похож на географическую карту - констебль Веттер не упускал случая выпить свои обычные шесть банок "Харп Лагера".
– Ты думаешь, что Крауч-энд спокойное место, так ведь?
Фарнхем пожал плечами. Он полагал, что Крауч-энд был захолустьем и, по правде говоря, скучным, как помойка.
– Да, тихое место.
– И ты прав. Это тихое место. Почти всегда засыпает к одиннадцати. Но в Крауч-энд я видел много странного. Если бы ты пробыл здесь хотя бы половину того, что провел я, ты бы тоже увидел свою долю странного. Прямо здесь, в этих шести или семи кварталах, странного происходит больше, чем где бы то ни было в Лондоне. Готов поклясться. И это говорит о многом. Мне страшно. Поэтому я и выпиваю свою обычную дозу пива и тогда не так боюсь. Посмотри как-нибудь на сержанта Гордона, Фарнхем, и спроси себя, почему он совершенно седой в свои сорок лет. Или, я мог бы сказать, взгляни на Питти, но это невозможно, правда? Питти покончил жизнь самоубийством летом 1976 года. Жаркое было лето. Это было...
– Казалось, что Веттер задумался над своими словами.
– Тем летом было совсем плохо. Совсем плохо. Многие из нас боялись, что... они могут прорваться.
– Кто мог прорваться? Откуда?
– спросил Фарнхем. Он почувствовал, как от презрительной улыбки приподнялись уголки его рта, он понимал, что это далеко не вежливо, но не мог сдержать улыбки. В некотором роде, Веттер был таким же помешанным, как и эта американка. Он всегда был немного странным. Может быть, из-за пьянства. Потом он увидел, что Веттер за его спиной улыбается.
– Ты думаешь, что я рехнулся, - сказал он.
–
– Ты хороший парень, - сказал Веттер.
– Ты не будешь протирать штаны за этим столом здесь в участке, когда тебе будет столько же, сколько мне. Не будешь, если останешься в полиции. Ты собираешься остаться, Фарнхем?
– Да, - твердо сказал Фарнхем. Это было правдой. Он намеривался остаться в полиции, даже несмотря на то, что Шейла хотела, чтобы он ушел оттуда и работал бы в каком-нибудь другом месте, где она могла бы быть за него спокойной. Хотя бы на сборочном заводе Форда. Мысль об этом заставляла сжиматься все его внутренности.
– Я так и думал, - сказал Веттер, раздавливая свой окурок.
– Это въедается в кровь, правда? И ты мог бы продвигаться по службе. И ты закончишь ее не в Крауч-энд. Все-таки ты не знаешь. Крауч-энд... странное место. Тебе надо будет как-нибудь посмотреть дальнюю картотеку, Фарнхем. О, в ней много необычного... девчонки и мальчишки убегают из дома, чтобы стать хиппи... панками, как они теперь себя называют... мужчины, которые вышли купить пачку сигарет и не вернулись, а когда ты видишь их жен, то понимаешь, почему... нераскрытые поджоги... украденные сумочки... все это. Но между этими делами происходит достаточно историй, от которых стынет кровь. А от некоторых просто тошнит.
– Это правда?
– вдруг требовательно спросил Фарнхем.
Казалось, этот вопрос не обидел Веттера. Он просто кивнул головой.
– Случаи, очень похожие на тот, который рассказала нам бедняжка американка. Эта женщина больше не увидит своего мужа, никогда.
– Он взглянул на Фарнхема и пожал плечами.
– Можешь верить мне или нет. Все равно, так ведь? Эта картотека находится здесь. Мы называем ее открытой, потому что это звучит более прилично, чем "дальняя картотека" или "картотека нераскрытых дел". Поизучай ее, Фарнхем, поизучай.
Фарнхем ничего не сказал, но он собирался изучить ее. Мысль о том, что была целая серия случаев, таких, как рассказала американка... вызывала беспокойство.
– Иногда, - сказал Веттер, беря у Фарнхема еще одну "Силк Кат", - мне хочется знать о пространствах, существующих в других измерениях. Писатели-фантасты всегда пишут о других измерениях, правда? Ты, Фарнхем, читал когда-нибудь фантастику?
– Нет, - сказал Фарнхем. Он подумал, что это был какой-нибудь заранее подготовленный розыгрыш.
– Читал когда-нибудь Лавкрафта?
– Никогда не слышал о нем.
– Так вот, этот парень Лавкрафт всегда писал о других измерениях, сказал Веттер, доставая коробку спичек.
– О других измерениях, которые находятся далеко от наших. В них полно бессмертных чудовищ, которые одним взглядом могут свести человека с ума. Жуткий вздор, правда? Если не считать тех случаев, когда кто-то попадает туда, я думаю, что все это могло быть правдой. Тогда, когда вокруг тишина, и стоит поздняя ночь, как сейчас, я говорю себе, что весь наш мир, все о чем мы думаем, приятное, обыкновенное и разумное - все это похоже на большой кожаный мяч, наполненный воздухом. Только в некоторых местах кожа эта протерлась почти насквозь. В местах, где... где границы очень тонкие. Понимаешь меня?