Шрифт:
Кэтрин Энн Портер
КРАЖИ
Когда она вчера пришла домой, сумочка была у нее в руке. Сейчас, стоя посреди комнаты, придерживая на груди полы купального халата и еще не повесив сушиться мокрое полотенце, она перебрала в уме вчерашний вечер и ясно все вспомнила. Да, она тогда вытерла сумку носовым платком и, раскрыв, положила на скамеечку.
Она еще собиралась ехать домой по надземной железной дороге, заглянула, конечно, в сумку, чтобы проверить, хватит ли у нее на проезд, и с удовольствием обнаружила в кармашке для мелочи сорок центов. И тогда же решила, что сама заплатит за билет, хотя Камило и взял за правило провожать ее до верха лестницы и там, опустив монету,
Если бы она не боялась обидеть Камило, так прилежно выполнявшего свои маленькие церемонии в тех пределах, которые сам себе поставил, она сказала бы, как только они вышли на улицу: "Ради бога, бегите домой, я отлично дойду до станции и одна".
– Раз нам суждено сегодня стать жертвой дождя, - сказал Камило, - пусть мы подвергнемся этому вместе.
Подходя к лестнице надземки, она слегка покачнулась, - оба они на вечеринке у Торы отдали должное коктейлям, - и сказала:
– Очень прошу вас, Камило, вы хоть не поднимайтесь в таком состоянии по лестнице, ведь вам все равно сейчас же спускаться обратно, и вы обязательно сломаете себе шею.
Он быстро поклонился ей три раза подряд, он был как-никак испанец, и прыжками помчался прочь, в дождливый мрак. Она постояла, глядя ему вслед, потому что он был очень грациозный молодой человек, и представила себе, как завтра утром он будет трезвыми глазами разглядывать свою погибшую шляпу и промокшие ботинки и, возможно, обвинять ее в своем несчастье. Она еще успела увидеть, как он остановился на углу, снял шляпу и спрятал ее под пальто. И почувствовала, что этим предала его, так оскорбительна была бы для него мысль, что она могла хотя бы заподозрить его в попытке спасти свою шляпу.
Голос Роджера прозвучал у нее за спиной, перекрывая стук дождя по железной крыше над лестницей. Он желал знать, что она делает здесь под дождем в такое позднее время, уж не воображает ли она, что превратилась в утку? С его длинного невозмутимого лица ручьями стекала вода, он похлопал себя по бугру на груди доверху застегнутого пальто.
– Шляпа, - объяснил он.
– Пошли, возьмем такси.
Роджер обнял ее за плечи, она удобно откинулась на его руку, и они обменялись взглядом, говорившим о долгой спокойной дружбе, а потом она стала смотреть сквозь стекло на дождь, как он меняет все очертания и краски тоже. Такси петляло между опорами надземки, на каждом повороте его слегка заносило, и она сказала:
– Чем больше заносит, тем спокойнее, - наверно, я и правда пьяная.
– Наверно, - согласился Роджер.
– Этот тип явно решил нас угробить, я бы и сам сейчас не отказался от коктейля.
Они остановились у светофора на перекрестке Сороковой улицы
– Когда я женюсь, я женюсь не для того, чтобы жениться, я женюсь по любви.
А второй возразил:
– Брось, это ты ей заливай, мы-то при чем?
А третий присвистнул и сказал:
– Видали умника? С чего это его прорвало?
А первый сказал:
– Заткни глотку, дурья башка, значит, есть с чего.
Потом все заорали и побрели через улицу, подгоняя первого тумаками в спину.
– Идиоты, - определил Роджер.
– Форменные идиоты.
По лужам, подымая брызги и низко пригнув головы, прошли две девушки в прозрачных дождевиках - одна в зеленом, другая в красном. Одна говорила другой:
– Да, это мне все известно, но как же я-то? Ты всегда только его одного жалеешь...
– И они пробежали дальше, перебирая пеликаньими лапками.
Неожиданно такси дало задний ход, потом рванулось вперед, и Роджер сказал:
– Я сегодня получил письмо от Стеллы, она двадцать шестого приезжает домой, это, видимо, означает, что она приняла решение и все утрясется.
– Я тоже получила сегодня письмо, - сказала она.
– За меня решение уже приняли. А вам со Стеллой, по-моему, пора на чем-то успокоиться.
Когда такси остановилось на углу Западной Пятьдесят Третьей улицы, Роджер сказал:
– У меня как раз хватит ему заплатить, если ты доложишь десять центов.
– И она достала из сумки монету, а он сказал: - Удивительно красивая сумочка.
– Это подарок ко дню рожденья, - сказала она.
– Мне тоже нравится. Как твоя пьеса?
– Да все так же, наверно. Еще не купили. Я туда больше и не хожу. Буду стоять на своем, а они пусть как хотят. Спорить я больше не намерен, надоело.
– Тут ведь главное - не уступать, верно?
– Не уступать - это и есть самое трудное.
– Спокойной ночи, Роджер.
– Спокойной ночи. Ты прими аспирин и залезь в горячую ванну, а то как бы не простудилась.
– Хорошо.
Держа сумочку под мышкой, она стала подниматься по лестнице, и на втором этаже Билл, услышав ее шаги, высунулся на площадку, растрепанный, с покрасневшими глазами, и сказал:
– Умоляю, зайди ко мне, давай выпьем, у меня ужасные новости. На тебе сухой нитки нет, - сказал Билл, глядя на ее промокшие туфли.
Они выпили по две рюмки, пока Билл рассказывал, что режиссер выкинул его пьесу, когда состав исполнителей уже был утвержден вторично и прошли три репетиции.
– Я ему говорю, я же не говорил, что это шедевр, я говорил, что спектакль может получиться отличный. А он мне: понимаете, пьеса не звучит, ей нужен допинг. В результате я влип, безнадежно влип, - сказал Билл уже опять со слезами в голосе.
– Я тут плакал, - сообщил он ей, - пил и плакал.
– А потом осведомился, понимает ли она, что жена губит его своей расточительностью.
– Я ей каждую божию неделю посылаю по десять долларов. А я не обязан. Она грозит, что засадит меня в тюрьму, но это ей не удастся. Пусть только попробует. Она-то как со мной обращалась! Она не имеет права на алименты и прекрасно это знает. Твердит, что деньги ей нужны для малыша, вот я и посылаю, потому что сил нет терпеть, когда кто-то страдает. И теперь я просрочил платежи и за рояль, и за радиолу...