Крепость Луны
Шрифт:
От этого мановения болотный ужас стягивает грудь, но закричать я не в силах. Себя я даже не вижу, просто нахожусь в комнате, и меня уничтожает тёмная зловещая власть незнакомца.
Человек молчит. Он перестал манить, видя, что я, по его мнению, уже стою на правильном месте. Теперь он направляет взгляд скрытых глаз мне в сердце. Я чувствую нечто похожее на то, как врач стальным инструментом проникает в открытую рану и ковыряется в ней, пытаясь вытащить пулю, а ты лежишь на столе связанный и во рту у тебя толстая материя, чтобы ты не сломал себе зубы. Мое естество с невыносимой болью раскрывается под беспощадной силой взгляда. Мысленно я умоляю Небо, чтобы это скорее закончилось, и слышу внутри одну лишь фразу: «Приходи». Взгляд ослабевает,
Проснувшись, я сразу забыл сон. Я забыл все, что было там, за границей нашего мира. Единственное, что я помнил ясно, было веление незнакомца. Но откуда оно взялось, я тогда не мог сказать.
Я почувствовал, что полностью мокрый и пижама липнет к телу. Я догадался, что вспотел от приснившегося кошмара, и принялся стягивать пижаму. Но едва я коснулся пуговиц, взгляд мой упал на единственный светящийся объект в комнате: ведро для мусора. Матовое сияние легонько освещало угол.
Я слез с кровати, подошел по ледяному полу до мусорного ведра и вынул конверт. Светился именно он, и от моего прикосновения свет его начал слабеть. Вскоре он совсем потух. Я зажег одну свечу и убедился в том, что порванный мною конвертик меньшего размера совершенно цел и чернила на нем отливают серебром, так что я смог прочесть послание еще раз.
«Приходи», — вспомнилось мне, и я решил, что непременно приду. Приду обязательно, ради одного лишь любопытства приду! (Повторюсь, тогда я еще не помнил сна; он постепенно возвращался в мою память после всех происшедших событий.)
Я положил письмо в ящик письменного стола, стянул пижаму и нырнул под одеяло. С кровати я затушил свечу, повернулся на бок и крепко заснул. Мне снились цветущие сады родительской усадьбы, и сердце с трепетом болело от любви к родному дому.
02. Сила клятвы
На следующий день в сыскном отделе меня встретили как победителя. Товарищи, искренне обрадованные тем, что я раскрыл такое сложное дело, хлопали по плечу и намекали на скромную пирушку на 50 человек, не больше; мои немногочисленные недруги сдержанно кланялись при встрече, и, кажется, я слышал, как скрежещут их зубы. В неописуемом волнении ерзал на стуле при оформлении дела мой писарь Митя, некрасивый и сутулый, всегда смотревший на меня, как на божество, которому служат все без исключения силы мужского обольщения. Начальник (имя его не имеет значения в нашей истории) поздравил с раскрытым делом, тоже подмигнул насчет застолья и взял на себя оформление наградного листа, а ещё предложил раньше обычного уйти домой. Предложение это, так вовремя высказанное, я сразу принял, поскольку чувствовал легкое недомогание после вчерашних приключений. Не считая возможным бороться с любопытством товарищей, я вынужден был вкратце поведать им кое-что по части раскрытого дела, всю же историю обещал рассказать на вечере, которому, увы, не суждено было состояться. После я ушел.
Едва часы пробили одиннадцать, я уж был на пороге. Меня встретили с удивлением и беспокойством на лицах и сразу же забросали вопросами о самочувствии. Много сил ушло на то, чтобы успокоить Эсфирь Юмбовну и Ермилыча. Обретя душевное равновесие, они в одни голос заявили, что, коли я успел на завтрак, чего раньше не бывало, мне во что бы то ни стало нужно подкрепиться. Голоден я не был, но меня всё равно усадили за стол.
Эсфирь Юмбовна намекнула, что после завтрака желает «услышать все-все об ужасах вчерашнего дня». Она отличалась настойчивостью и, в сравнении с другими представителями женского пола, иногда прямо-таки поражала храбростью. Я даже возымел привычку делиться с нею подробностями раскрытых преступлений, подчас довольно кровавых. Однако на этот раз у меня не было желания делиться впечатлениями ушедшей недели, но отказать я не смог, и после полудня мы вдвоем расположились в гостиной. Хозяйка дома взялась за
— Надеюсь, я не очень тревожу вас тем, что заставляю вспомнить пережитое? — спросила Эсфирь Юмбовна.
— Вовсе нет, — быстро солгал я.
Старджинская улыбнулась и морщинистыми, но еще сохранившими женскую прелесть руками взялась за спицы.
Я совладал с пробиравшим меня холодком, но следующее происшествие даже подтолкнуло к рассказу, так как придало ему своеобразную, что называется, изюминку: в гостиную вошла Агния Парамоновна. Бледность покрывала лицо, подбородок заострился, губки поджаты, и в целом выражение было такое, словно, после жесточайшей борьбы с собой, она всё же решилась кого-то убить.
Эсфирь Юмбовна с едва заметным удивлением посмотрела на дочь, а та грациозно опустилась в кресло и тоже взялась за спицы.
Я заворожено следил за немым сражением двух женщин.
— Душенька, ты зря сюда пришла: Николай Иванович великодушно обещал утолить мое любопытство о его вчерашнем деле, — пропела старшая Старджинская.
— Правда? — голоском невинного дитяти спросила Агния Парамоновна. — А вы разрешите мне остаться? — обратилась она ко мне, заразившись от матери смелостью.
— Конечно, — кивнул я и не позволил Эсфири Юмбовне сделать свой ход, азартно хлопнув в ладоши. — Итак, начнем?
Старджинская бросила на меня красноречивый взгляд: мол, я еще разберусь с вами, но позже. Я сделал едва заметный поклон (мол, а я не боюсь) и начал:
— Жил-был почтенный, впрочем, звания невысокого, чиновник шестидесяти лет по имени Лазарь Мироныч Хлебов. Долгие годы семейное положение его расценивалось как вдовец с покушениями на популярность, ибо состояние его не стремительно, но уверенно росло и крепло. Не взирая на слух, что он поклялся умершей жене до конца жизни остаться ей верным, вокруг него вилось достаточное количество представительниц женского пола, причем, некоторые из них были весьма знатны и уважаемы. Такая странность объяснялась довольно-таки симпатичной физиономией оного чиновника. Но год проходил за годом, а сердце его принадлежало покойной супруге. Так продолжалось до тех пор, пока на пути, как часто бывает с мужчинами, не встретилась прекрасная особа. У неё-то и оказалось достаточно очарования и сил, дабы украсть и сердце, и покой нашего чиновника. Минуло месяцев семь-восемь, и округ наш едва не пал от грома внезапного известия: вдовец решил жениться. Слухом это уже не было. В доме невесты все только и говорили, что о предстоящем событии. Наконец, день был назначен. Прекрасная невеста в знак согласия подарила Лазарю Миронычу кольцо с камнем. Я же принимал участие в этой истории по той простой причине, что Лазаря Мироныча на следующее утро нашли мёртвым в своей собственной квартире, а кольцо, как выяснилось далее, исчезло.
Я сделал паузу.
— Так вот. Служанка Зоя пришла как обычно, чтобы убрать квартиру. Только в этот раз ей никто не открыл. Она пошла по делам, а когда вернулась, около дверей Хлебова уже находилось порядочное количество граждан, ожидавших его. Сами понимаете, свадьба — это бесчисленные хлопоты. Служанка была обеспокоена и позвала квартального, с помощью, а главное, с разрешения которого взломали дверь Хлебова и нашли, как я говорил давеча, лишь его бездыханное тело. Через час на место убийства прибыл я.
Почему говорю «место убийства»? Сразу я решил, что наш чиновник мог умереть в кресле от апоплексического удара, после которого не смог подняться. Обычное удушье исключалось по причине отсутствующих на шее следов, зато не исключалась вероятность удушья пищей. Но одна деталь весьма беспокоила меня: на лице покойного чиновника читался такой ужас, какого я раньше и не видывал. Пустой взгляд вылезших на орбиту глаз был направлен на потухший камин, словно из него вылезло какое-то чудище.
Агния Парамоновна была бледна, но держалась, хотя вязать у неё уже не получалось.