Крепы

Бородыня Александр Сергеевич

— Пожалуйста, позвоните мне завтра! — сказала я в трубку. — Извините, кто-то ломится в дверь!

Девочка спала в своей комнате, Егор лежал на диване у себя в кабинете и вряд ли мог даже присесть. Звонок в дверь повторился. Короткий, очень осторожный. Так звонят только в чужие квартиры. Я ощутила некоторое беспокойство.

— Кто здесь? — спросила я, приникая к глазку.

Свет на лестнице не горел, и я ничего не увидела, кроме темноты.

— Кто?

— Извините, пожалуйста, — послышался за дверью знакомый женский голосок. — Это стюардесса.

— Какая такая стюардесса?

—

Вы сегодня утром взяли с борта больную. Мы решили вас навестить.

— Кто это — мы?

— Я и командир. Мы хотели пораньше, но только что освободились. Откройте, пожалуйста.

В гостиной опять звонил телефон, и я подумала: «Не иначе как Алан Маркович снова напугать меня хочет».

В руках стюардессы был небольшой букет из белых и черных тюльпанов. Очень красивый букет: два белых и три черных, всего пять цветов. Она была в той же форме, что и утром. В свете коридорной лампочки сверкнул на лацкане миниатюрный золотой лайнер.

— Извините, — продолжала она смущенно. — Мы в подобных случаях всегда навещаем больного. Закрутились на работе — получилось поздно, а завтра утром в рейс…

— Извините! — сказал, выступая из-за ее спины, долговязый парень, тоже одетый в летную форму. — Мы звонили, но было все время занято. Мы, собственно, на минуту.

— Это Герман! — сказала стюардесса. Глаза ее как-то нехорошо шарили вокруг. — А где больная?

— Она спит!.. Прошу прошения, минуточку подождите. — Я вошла в гостиную, зажгла свет и сняла телефонную трубку.

— А! Вот она, — послышался голос в коридоре. — Герман, иди сюда, я ее нашла!

«Смешные, — подумала я. — Цветы принесли…»

— Чего вы еще от меня хотите? — сказала я в трубку. — Не надоело еще?

— Вы слушали радио? — спросил он.

— Нет! Я прошу вас, позвоните завтра. Я занята. Нужно же совесть иметь.

— Хорошо, — согласился Алан Маркович. — Не вешайте трубку, — попросил он. — Одну секунду. — Он помолчал. — Вы должны это знать. Наш самолет… Самолет, на котором мы с вами утром прилетели, разбился.

— Простите, не пойму я вас что-то. Какой самолет? — Я напряженно прислушивалась к происходящему за стеной. Раздавались какие-то шорохи, скрипы, звучали приглушенные голоса — ни одного слова не разобрать. — Позвоните завтра.

— Его перегоняли на другой аэродром, — сказал голос в трубке. — Возгорание в воздухе. Пассажиров на борту не было — только экипаж. Все пятеро погибли.

VII

Осторожно приоткрыв дверь, я заглянула в комнату, где лежала девочка. Горела настольная лампа, шторы на окне запахнуты. Стюардесса сидела на стуле, склоняясь к кровати, и что-то говорила. Ее интонации не вызвали у меня никаких подозрений. Командира корабля я заметила не сразу. Он стоял возле стены, почти сливаясь с темными обоями, — высокая сухая фигура.

— Извините! — сказал он, возникая из темноты. — Мы ограничены временем… Извините!

Я стояла в дверях, сама не понимая, что теперь делать. Очень трудно было серьезно отнестись к тому, что я услышала от Алана Марковича. Вот же они, оба здесь — вполне нормальные члены экипажа, который, по утверждению этого ругливого зануды, сгорел в воздухе.

— Было

объявление по радио… — неуверенно сказала я.

Девочка шевельнулась на постели. Стюардесса еще ниже склонилась к больной, почти накрыв ее своим телом, но мне показалось, что она ладонью зажала Анне рот.

— Да, мы знаем! — Темная фигура в летной форме сделала еще один шаг в мою сторону. — Это была ошибка… — В свете настольной лампы я отчетливо увидела коричневые пятна на его лице. — Сгорел другой самолет. На радио перепутали номер рейса…

Пятна были похожи на заживающие ожоги — как только я их раньше, в передней, не заметила?! Впрочем, он все время прятался за спиной стюардессы. И тут я увидела цветы. Они были разбросаны по постели — сверху на одеяле отчетливо выделялись черные головки тюльпанов. И чего-то еще не хватало в комнате. Я сразу и не смогла понять, чего.

— Аня? — позвала я, все еще не решаясь переступить порог. — Как ты, девочка?

Со стороны кровати послышался вздох и приглушенный, но ясный голос Анны:

— Все в порядке, Герда Максимовна. Не беспокойтесь, они скоро уйдут. Если можно, оставьте нас на минуту, Герда Максимовна…

И тут я поняла, чего не хватает в комнате. Не хватало тиканья часов. Здесь на стене висели электронные часы с большим циферблатом. Я сама меняла батарейку. Было слышно даже, как прошла далеко на улице машина, а привычного тиканья не было. В голове моей появилось знакомое тепло, веки потяжелели. Человек с обожженным лицом смотрел на меня не отрываясь. Голова закружилась, но я точно так же, как и недавно в самолете, справилась с неестественной сонливостью.

Я облокотилась на дверной косяк, потом вышла и, пытаясь удержать равновесие, прислонилась спиной к стене.

— Готова? — спросила стюардесса писклявым злым голоском.

— Нет. Очень крепкая, бестия! — отозвался такой же писклявый неприятный голос. — Давай попробуем иначе.

Оба голоса, как мне показалось, были какими-то детскими, неокрепшими. Это были еще не ломавшиеся голоса от силы десяти-двенадцатилетних подростков.

«Всего этого не может быть! — сказала я себе твердо. — Во всем этом нет никакой логики… Если бы я сделала себе укол — другой вопрос: могла быть логика галлюцинации. Но укола я себе никакого не делала. — С трудом оторвавшись от стены, я, пошатываясь, направилась в кабинет. — Нужно у Егора спросить… Что же это такое? Кому все это надо?»

В кабинет я вошла вовремя. Еще несколько минут — и было бы поздно. Сон как рукой сняло. Сработал испытанный рефлекс хирурга. Если твоему пациенту грозит опасность — никаких эмоций! Только сосредоточенность: нельзя допустить ни одного неверного движения. В следующие секунды я действовала так, будто в руке у меня был скальпель и передо мной не диван, а операционный стол. Действовала холодно и методично. Вряд ли я понимала тогда, что делаю.

Когда я вошла, Егор полулежал на диване. Его ноги неприятно молотили по полу. Тапочек с одной ноги слетел, носок задрался, и в паркет била голая пятка. Лицо налилось кровью. Обеими руками он пытался что-то отодрать от своего горла. Ни одного членораздельного звука — только хрип. Пальцы побелели. Он смотрел на меня и силился что-то произнести.