Крепы
Шрифт:
— Мы не можем позволить вам уйти! — Антонина указала рукой на вновь распахнувшуюся крышку люка. — Давайте пока туда!
XII
Я хотел было уже опустить крышку люка над своей головой, как воздух красным пунктиром рассекла автоматная очередь. Пули с визгом рикошетили от стен, крошили камень. Еще одна очередь. Я посмотрел в щель. Один из солдат проснулся и в беспамятстве бил из автомата, а рядом с ним завязалась драка.
Я чуть не закричал от восторга, когда его рассмотрел. Это был Валька Самохин. Валька Самохин погиб в сорок первом здесь, под Москвой.
Кто-то сильно надавил на крышку люка, и меня сшибло с ног. Падая, я выронил пистолет, который, оказывается, до сих пор сжимал в правой руке. Коптилка, к моему удивлению, продолжала гореть. Но и без нее я все прекрасно видел. Призраков не было. На полу сидел только Валентин Сергеевич. Он смотрел на меня и моргал, по щекам его текли слезы. Завуч поднял руки, и я увидел, что запястья его одеты в грубые деревянные колодки, скрепленные бечевкой.
— Освободите меня! — всхлипнул завуч. — Руки болят!..
Я очень хотел посмотреть, чем же завершится потасовка между моими боевыми друзьями и этой бешеной детворой, и пытался снова приподнять крышку люка, поэтому от колодок завуча освобождал Олег.
— Больно… Больно… — стонал тот.
— А разве ваш педагогический опыт ничего вам не подсказывает? — спрашивал мальчик, распутывая веревки.
— Что он мне должен подсказывать? — очумело вскинулся Валентин Сергеевич.
— А хотя бы то, что при детях плакать не следует!
Люк неожиданно распахнулся, и меня с такой силой двинули в лицо, что я снова упал, и в подвал, шумно дыша, один за другим ввалились два человека.
«Живы! — хотел было я сказать. — Ребята!..» — сказать — но тут же осекся, потому что вспомнил, что оба они, и Валька, и Серега, давно уже умерли, что передо мной вовсе не люди, а тени людей, те же самые призраки.
— Сучье племя! — сказал Валька и знакомо, исподлобья глянул на меня. — Всего искусали… — Он показал ободранную руку, выглядывающую из разорванного рукава. — Погоди, погоди… Егор?
Я кивнул. К горлу подступили слезы: я ведь даже обнять друзей не мог!
— Серега, это Егор?
— А ты что, умер уже? — безо всяких эмоций в голосе спросил Серега Шмырь.
— Да пока нет, — сказал я. — Но, наверное, скоро.
— Вот умрешь, тогда и поговорим.
И тут проклятый завуч забился в истерике. Он-то ведь не видел ничего, кроме коптилки и собственных колодок:
— Прекратите!… С кем вы там разговариваете? Прекратите… Вы сведете меня с ума… — вопил он.
— И это тоже не слишком педагогично! — сказал Олег и не очень вежливо попросил: — Вы не могли бы, Валентин Сергеевич, заткнуться, пока однополчане разговаривают?
Под гимнастеркой у Вальки были намотаны окровавленные мокрые бинты, и Серега, наверное, битый час аккуратно эти бинты менял. Он объяснил, что приходится существовать в таком виде: с теми же ранами, от которых погиб. Вот и молодость сохранили, но толку-то что — все искалеченные… Он рассказал, что и он, и Сергей вот уже сорок лет по доброй воле являются, как он выразился,
— Да что ты ему объясняешь? — зло перебил Валька. — Пока не помрет, все равно так дураком и останется.
— А когда помру? — спросил я.
— А когда помрешь, там посмотрим… Когда помрешь, оно по-разному…
Как Игорь и обещал, спустя какое-то время обстрел возобновился. Снаряды ударили по зданию, и над подвалом загрохотало. Призракам, конечно, ничего не грозило. Но и мы с Олегом, и спящие солдаты могли погибнуть.
XIII
— Хватит рыдать, наконец! — сказал я жестко, не выдержав стонов и всхлипов завуча. — Нате, понюхайте! — И я ткнул ему под нос мятый цветок, вынутый из кобуры.
Взяв мой пистолет, Олег ушел куда-то в глубину подвала и вскоре вернулся. Мальчику удалось долить воды в пластмассовую обойму — пистолет в его руках был мокрым. Я достал пакетик с героином, и Олег пополнил боекомплект. Призраки-хранители минут за пятнадцать до этого исчезли, и мне стало немножко грустно.
— Можно попробовать пробиться, — сказал мальчик, вполне профессионально поднимая пистолет стволом вверх. — Только теперь стрелять буду я, у меня это лучше получится. У меня все-таки опыт имеется по обращению с таким оружием, практика большая.
Нанюхавшись моего цветка, Валентин Сергеевич явно прозрел, потому что глаза его тут же полезли из орбит и ошалело завращались.
— Что это? — спросил он шепотом. — Объясните мне, где это?
— Высунься и посмотри! — сказал Олег, помахивая пистолетом. — Еще не то увидишь, — и он показал стволом на закрытый люк. Затем, обращаясь ко мне, спросил: — Ну как, полковник? Будем пробиваться с боем?
— Будем! — кивнул я.
Снова началась канонада. Теперь снаряды ложились редко, но неизменно точно. Нас попросту могло завалить здесь обломками. В какой-то момент я услышал, как просыпаются солдаты, хотел крикнуть, но передумал: если маленькие покойники отпустили их, то пусть уходят. Сквозь пол доносился нервный голос разыскивающего нас Игоря, и я все время боялся, что он оступится, провалится в подвал, а тогда их снова усыпят. Потом я услышал топот сапог, удаляющийся рокот танковых двигателей — и все смолкло.
«Все-таки непрофессиональная у нас армия, — думал я. — Ничего не жалко, только бы перед комиссией покрасоваться.»
Глупый завуч вылез из люка первым и, оторопев от сверкания люстр, почему-то не поднялся на ноги, а пополз на четвереньках. Потом выбрался я и помог Олегу. Наверху нас сплошным кольцом окружили маленькие колонисты. Они хохотали, корчили нам рожицы, показывали «носы». Один даже спустил штанишки и выставил на всеобщее обозрение синюю попку.
— Дети! — умильно скривился Валентин Сергеевич и, сев на полу, повернулся ко мне. — Егор Кузьмич, а что, собственно, нам могут сделать дети? — и попросил как-то уж очень жалобно: — Поедемте домой, Егор Кузьмич, а то я тут совсем с ума сойду!